Академия

Глава 2

— Ну что скажешь, Егорыч, о новом пополнении? — заместитель начальника академии по воспитательной и боевой подготовке полковник Судоплатов пододвинул чай в тяжелом граненом стакане, замершем в под стать ему в подстаканнике.

Комендант общежития, осторожно подув на духмяный чай, немного отхлебнул и потом довольно улыбнулся:

— Хорош чаек. Сразу видно — китайский, а не та дрянь, что у нас пытаются выращивать на Кавказе. Этот, видно, еще из старых запасов.

Чуть замерев, наслаждаясь вкусом, он уточнил:

— Тебе сразу обо всех или сразу о том, кто тебя интересует?

— Давай сначала обо всех, — махнул рукой полковник, тоже пододвинув к себе стакан с чайком и блюдце с колотым сахаром: чай он любил пить именно так, вприкуску.

Прапорщик, пожав плечами, снова отхлебнул чай, вспоминая лица тех, кто за эти дни промелькнул перед ним перед заселением в казарму.

— Гениев там точно нет, — наконец произнес он. — Есть пара хороших троек с потенциалом роста до двоек. Но так, — он повел плечом, — жидковат нынче народец. Новую Белецкую мы среди такого материала точно не найдем. Тут нужна хорошая кровь из старого рода, вскормленная и взращенная силой, чтобы и отец, и мать одаренные были, да не одно поколение. А эти… — он пренебрежительно махнул рукой. — В них кое-как ядро запихнули, ничему не научили да нам сплавили. Чего от них ждать? Там из всего набора только грузин хорош да тот поляк, Обозинский или Обнорский — не помню фамилию.

— Оболенский, — поправил полковник старого друга. — А что с Соболевым? — наконец задал он вопрос, которого старый прапорщик ждал все это время.

И при этих словах он расплылся в улыбке. Ради этого его и держали здесь при академии, закрывая глаза на мелкие грешки. Потому что он мог видеть. Не видеть так, как это делают обычные люди, а ощущать внутренний потенциал, который скрыт в человеке. Труха ли он, пустая гниль, пусть и наделенная даром, или человек-боец, на которого стоит тратить время. Если ли потенциал у ядра, стоит ли тратить на него дефицитные ресурсы, время преподавателей — или махнуть рукой, да сплавить в строевую часть, а там уже как судьба распорядится: может, и дотянет до конца службы.

— Хорош! — вынес наконец он свой вердикт. — Если не позволите угробить парня, то мы года через два-три о нем в газетах еще читать будем. Дайте ему силу и время — он еще покажет. Потолка я в нем вообще не чувствую. То, что он «единицей» станет через пару лет, за это я тебе погонами своими могу поручиться. А дальше — кто знает, может, и высшим будет и на супертяжей пойдет.

Полковник недоверчиво хмыкнул, услышав эти слова.

— Ну надо же. Выходит, не зря капитан Горохов так с этим курсантом возится. А у них тут, оказывается, потенциальный герой Империи растет. Второй гений за всю историю академии после графини Белецкой, навеки вписавшей свое имя в историю страны: лично уничтожила пятьдесят шесть тварей, сто двенадцать в групповых боях, двадцать шесть закрытых пробоев.

— М-да, и если б не вся эта история с генералом Куропаткиным…

— Да не бил он в морду генералу, — буркнул прапорщик, неторопливо потягивая чай. — Я спросил тех, кто там был на месте. А то, что руки отбросил от себя — так на то он и дворянин и будущий воин, чтобы за честь свою стоять. Мы здесь готовим, в конце концов, боевых пилотов, а не цирковых собачек, способных только маршировать на парадах да преданно в рот начальству смотреть. А у воина боевой дух — это первое и едва ли не самое главное, что в нем есть. То, что способно толкать его в бой, драться, не отступать, добывать победу, даже вцепившись зубами в глотку врага, если надо. А такие — послушными и удобными не бывают. И сейчас их время, а не подпевал, способных песни горланить, преданно пожирая начальство глазами во время марша.

Полковник Судоплатов понимающе кивнул, поняв, про что говорит старший прапорщик. У всех на слуху была история с Екатеринбургской академией пилотов, где новым начальником назначили престарелого генерала Субботина, и он, сократив почти вдвое часы на боевую подготовку, заставил курсантов маршировать на плацу, разучивая песни по шесть часов в день пять дней в неделю. Когда слухи об его самодурстве дошли до начальства, все это, конечно, резко прекратили. В бою тварям все равно, насколько хорошо ты тянешь носок. Но время упущено: целый набор курсантов стал, по сути, инвалидами, не умеющими толком ничего — ни управлять мехом, ни стрелять, ни действовать в команде.

А престарелого дурака за все самоуправство всего лишь выперли на почетную пенсию. Слава богу, хоть верховую езду смогли отменить за ненадобностью несколько лет назад. А то при академии еще содержали и конюшню с лошадьми, с которых курсанты так и норовили упасть, переломав себе все, что можно.

— М-да, дела, — задумавшись о своем, он отхлебнул уже остывший чай и спросил у старого друга: — Как ты думаешь, откуда он такой? Семья ничего из себя не представляла: отец — бывший дружинный сотник с силой максимум на втором ранге, а о матери ничего не известно. А тут — гений, без потолка и ограничения в росте силы.

— Не знаю, — пожал плечами Егорыч, наливая себе вторую кружку горячего чая. — Может, гений-уникум сам вот таким родился, унаследовав отцовский дар. Или поглощение ядра дало такой взрывной рост. Обычно же как? Цедят по капельке днями, неделями, постепенно наращивая силу ядра, усиливая талант и развивая его. А тут — разовый выплеск с идеальным совпадением. Считай, взрыв: другого бы на куски разметало, а тут он смог всю силу в себя впитать — отсюда и такой рост. Не знаю, да это и не главное. Ведь тут нужно думать, как его от Куропаткина спасти. Ну угробит же он пацана. Раньше бы таких вообще на службу не призывали — считай, единственный в роду. Сирота, ни кола, ни двора. Как мог, к службе подготовился: пробой закрыл, сам на службу явился. А мы его с размаху да в говно. Спасибо, тебе, сынок, что явился, низкий тебе поклон. А теперь иди и сдохни — уж больно господину генералу ты не понравился.