Страница 98 из 226
«Каждую неделю я находила в своем почтовом ящике конверт с чикагским штемпелем; теперь я знаю, почему в Алжире мне так редко случалось получить весточку от Олгрена: вместо того, чтобы писать в Тенес, он написал в Тунис. Письмо к нему вернулось, он послал его снова. Мне повезло, что оно затерялось, ибо в тот момент оно бы очень меня огорчило. Выступая на митингах в поддержку Уоллеса, он влюбился в некую молодую женщину, — писал он мне; она собиралась разводиться, и он подумывал, не жениться ли на ней; она проходила курс психоанализа и до окончания лечения не хотела начинать никаких любовных историй; когда в декабре письмо до меня дошло, они почти не виделись. Но он уточнял: „Я не стал бы иметь с этой женщиной никаких дел, в моих глазах она не представляет собой ничего особенного. Но что не меняется, так это мое желание стать однажды обладателем того, что воплощала она собой на протяжении трех-четырех недель: постоянное место обитания, где я мог бы жить с принадлежащей мне женщиной и даже с принадлежащим мне ребенком. Нет ничего необычайного в подобном желании, оно, напротив, даже слишком банально, но не для меня, поскольку ничего подобного у меня никогда не было. Возможно все дело в том, что мне скоро сорок. Вы — другое дело. У Вас есть Сартр, а также свой образ жизни: люди вокруг, живой интерес, который Вы находите в идеях. Вы погружены во французскую культурную жизнь и каждый день получаете удовлетворение от своей работы и жизни. В то время как Чикаго так же далек от всего, как Юксмала. Я веду бесплодное существование, сосредоточенное исключительно на мне самом, и никак не могу к этому привыкнуть. Я прикован к этому месту, потому что, как уже говорил и как Вы сами поняли, моя работа состоит в том, чтобы писать об этом городе, и делать это я могу только здесь. Бесполезно возвращаться ко всему этому. Но в результате у меня не остается почти никого, с кем бы я мог просто поговорить. Другими словами, я попал в собственную западню. Не отдавая себе полностью в этом отчета, я выбрал жизнь, более всего подходящую к литературе такого рода, которой я способен заниматься. Люди, посвятившие себя политике, интеллектуалы мне скучны, кажутся далекими от жизни; те люди, с которыми я связан сегодня, представляются мне более естественными: проститутки, воры, наркоманы и т. д. Между тем, им в жертву приношу я собственную жизнь. Эта история помогла мне лучше понять, что происходит между Вами и мной; в прошлом году я побоялся бы нарушить Вам верность, чтобы чего-то не испортить в наших от — ношениях. Теперь же знаю, что это глупо, потому что никакого тепла не излучают руки, когда они по другую сторону океана, а жизнь слишком коротка и холодна, чтобы столько месяцев отказываться от какого бы то ни была тепла“».
В другом письме он возвращается к той же теме: «С того несчастного воскресенья, когда я начал все крушить в ресторане Центрального парка, я сохранил чувство, о котором говорил Вам в своем последнем письме: хочу иметь что-то свое. Произошло это в значительной мере из-за той женщины, которая в течение нескольких недель казалась мне такой близкой и дорогой (теперь уже нет, но это ничего не меняет). Если бы не она, так появилась бы другая; это вовсе не означает, что я перестал Вас любить, просто Вы были так далеко, а ожидание увидеть Вас снова казалось таким долгим… Возможно, говорить о том, что уже миновало, нелепо. Но все равно в этом есть смысл, потому что ни Вы в Чикаго, ни я в Париже не можем жить в ссылке, и потому что я всегда должен возвращаться сюда, к моей пишущей машинке и к моему одиночеству, всегда чувствовать потребность в близком человеке, поскольку Вы — так далеко…»
Ответить было нечего; он был абсолютно прав, и нельзя было найти в этом утешения; «если бы наша история на этом закончилась, меня бы мучили сожаления. Такой поспешный финал в соединении со счастьем дней и ночей в Чикаго, на Миссисипи и в Гватемале превратил бы ее просто в мираж. К счастью, мало-помалу письма Олгрена становились теплее. Он рассказывал мне свою жизнь день за днем. Посылал мне вырежи из газет, просветительские брошюры о вреде алкоголя и табака, книги, шоколад, две бутылки старого виски, запрятанные в огромные мешки с мукой. Он говорил мне также, что приедет в Париж в июне, заказывал место на пароходе. Я успокаивалась, хотя временами ясно и болезненно осознавала, что история наша обречена и скоро закончится».
Дорогой Вы мой голубчик. Сегодняшний вечер оставила для нас. Ваше толстое письмо, лежащее на столе, — это Вы, а рядом — я. На улице страшный холод, иней, таинственный туман напоминают о Рождестве и горах. Но все это остается по ту сторону закрытых ставен, а здесь потрескивает огонь, у меня есть сигареты и горячий чай, меня ждет моя белая удобная кровать и книги, которые мне хотелось бы почитать, если Вы не останетесь надолго. На стене теперь выставлена плохая картина моей сестры — унылые цветы в унылой комнате. Мне не удалось от нее отделаться, приходится на нее не смотреть. Леже тоже подарил мне картину: это знаменитый французский художник, склонный к абстракции, Вам бы понравились его краски, живые и веселые. И еще я купила хорошую репродукцию потрясающего Ван Гога, это маленькое кафе, где он умер, с большим бильярдным столом, на который его и положили, когда принесли с полей, где он пустил себе пулю в сердце. Цвета красные, зеленые и желтые, которые Вы обожаете.
В «Нью-Йоркер» вежливая рецензия на пьесу Камю. В действительности все обстояло гораздо хуже, чем там написано. Предварительно прочитав часть пьесы, я убедилась, что это очень плохо. В ярости Камю не ответил на приглашение, которое мы с Сартром ему послали. Всякий раз, когда у него случается неудача, он отказывается встречаться с Сартром. В своих интервью и даже в статьях он упрямо настаивает на достоинствах пьесы. Это просто ребячество. Если уж ты провалился, значит, провалился, согласись с этим. Писатель ведь экспериментирует, невозможно, чтобы все всегда получалось, так скажи: «В следующий раз сделаю лучше». Я права?