Разрушение

17

Ни то, ни другое не сулило ничего хорошего моей репутации.

Действия матери я понимала. Участвовала я или нет, королеве Осени нужно было продолжать действовать.

Участие Эйра я тоже понимала. Он поклялся оберегать Нику, доверил нам свой собственный секрет, обладал невозмутимым самообладанием, превосходящим любого другого солдата, и до сих пор доказывал свою надежность. Нам нужны были все союзники, которых мы могли найти.

С Поэтом дело обстояло иначе. Я всегда хотела и нуждалась в том, чтобы он был рядом, но проблема заключалась не в этом. При взгляде на него на первый план вышла другая эмоция, ужасно меня ранившая. Мне вряд ли требовалось зеркало, чтобы увидеть гнев, исказивший мое лицо; однако Поэт видел больше. Боль, должно быть, затаилась под поверхностью, потому что его черты дрогнули.

Он подошел ко мне, его лицо не выражало удивления, но было исполнено извинения. — Ты была измотана, любовь моя.

— Я в порядке, — подчеркнула я, отстраняясь от него.

Если этот мужчина коснется хотя бы малейшей части моего тела, я сдамся. А я не могла сделать этого на глазах у мамы и Эйра. Наше влияние друг на друга было привилегией, но оно также было личным.

Я прищурилась. Мы должны были конфиденциально обсудить, что делать дальше. Мы должны были довериться друг другу, прежде чем вмешивать кого-то еще.

Мама не была просто «кем-то». Она была моей семьей, ее поддержка имела первостепенное значение, и я бы никогда ее не исключила.

И все же, наша с Поэтом связь была на первом месте. Мы клялись друг другу в этом, и мы договорились советоваться друг с другом, прежде чем принимать решения и действовать. А теперь он был здесь, помогая маме вести это собрание в мое отсутствие, в то время как я казалась слабой и некомпетентной любому, кто находился за пределами этой комнаты.

Поэт впитал в себя каждое невысказанное обвинение. — Ты была измотана.

— Я слышала тебя с первого раза, — защищалась я. — И я не слабая.

— Никто этого и не говорит.

— Вы должны были подождать меня.

— Честно говоря, сладость моя, я не привык ждать, чтобы кого-то защитить.

— А я не привыкла позволять другим вести мои битвы за меня.

Что-то из сказанного мной омрачило лицо Поэта. Сотня ответов пронеслась по его лицу, прежде чем одинокая мышца на его челюсти напряглась. И тут я это увидела. Под этими глазами, подведенными сурьмой, под нижними ресницами залегли лавандовые тени. Эти полумесяцы свидетельствовали о том, что он спал мало, если вообще спал.

Я вспомнила его крепкие объятия, пока я спала. И вот так просто мои плечи опустились. Он бы никогда не стал подрывать мой авторитет. Он будет защищать и беречь его всеми силами. И все же шут также будет заботиться обо мне, в первую очередь.

Чего я больше от него хотела? В чем нуждалась?

Позади нас мама с облегчением выдохнула. Множество эмоций наполнило ее голос, а именно раскаяние и гордость. — Ты истинная дочь своего отца.

Эйр устремил взгляд на противоположную стену, где фасад украшала резная карта Темных Сезонов. Отводя взгляд, Первый Рыцарь указал на мой наряд и прочистил горло. — Вы, эм…

Поэт встал передо мной, заслоняя меня. — Он имеет в виду, что твои прелестные сиськи просвечивают.

Нет, они не просвечивали. Возможно, были видны очертания, но на мне было два слоя нижнего белья. Моим соскам вряд ли грозила опасность показаться на всеобщее обозрение.

Да, он пытался разрядить обстановку. Нет, я была к этому не расположена.

Но да, я была неправа, что так сорвалась. Я открыла рот, чтобы извиниться, но шут отошел в сторону, склонил голову и элегантно-насмешливым жестом указал на стол.

Я заставила себя не переосмысливать тот растрепанный вид, в котором я предстала перед каждым обитателем, прогуливавшимся по дворцу. Я быстро завязала пояс своего халата. Затем обошла его.

Поэт последовал за мной и отодвинул для меня стул. Я села, пробормотав короткое: — Спасибо.

Он наклонился, и его тембр скользнул мне в ухо: — К вашим услугам.

Сарказм или лесть? Подшучивание или раздражение?

Возможно, и то, и другое. Я чувствовала, что мое поведение раздражает его так же сильно, как его поведение — меня. Он бы назвал меня упрямой и непреклонной.

Да будет так. Я все равно ощетинилась.

Собрание началось, мама и Эйр вкратце изложили детали прошедшего часа. Я сидела с прямой спиной, словно на мне было платье, а не ночная сорочка, словно на ногах были сапоги, а не босые пальцы, и словно мои волосы были заплетены в косу, а не висели растрепанными прядями. Все это время я избегала пронзительного взгляда Поэта, который вальяжно развалился напротив меня, словно ленивый дьявол.

Но чем больше мы обсуждали события прошлой ночи, тем сильнее мрачнел Поэт. Его пальцы сжимали кубок. Челюсть напряглась, достаточно точеная, чтобы дробить ею камень. Любая попытка подшутить надо мной исчезла, и эти мертвенно-бледные глаза потемнели до ядовито-зеленого цвета.

Мы предвидели тяжелую битву с этим королевством. Но мы не ожидали, что Риз вступит в игру со стороны и заставит нас пересмотреть свои позиции, в том числе и то, как бороться с нашими врагами — видимыми и невидимыми — с этого нового рубежа.

Если у наших врагов и был верховный предводитель, теперь мы знали, кто это. Риз представлял собой куда большую угрозу, чем кто-либо при дворе. Но было также ясно, что некоторые обитатели этого дворца работают на него.

А кто сказал, что они из Лета?

Этот вопрос обжег мне грудь, как и прошлой ночью. После смерти Мерита мы знали, что в наших рядах могут быть предатели из местных. Но получить прямое подтверждение — и осознать, что они предпочли Риза собственным правителям — содрало с меня какую-то защитную оболочку, оставив плоть обнаженной до самого нерва.

Мама помассировала виски. — Шпионы совершенно точно находятся при дворе.

Поэт постучал по столу, солнечный свет отразился от его глянцево-черных ногтей. — Шпионы повсюду. Некоторые из них были свидетелями того, как мы с принцессой пустились во все тяжкие в Ночь Жаворонка, но нельзя было не заметить, как раздулось эго Риза, когда он рассказывал нам о своих культовых последователях. — Шут указал на себя. — Чтобы распознать высокомерие, нужно самому быть высокомерным.