Разрушение

Но теперь я знала. Как шут часто мне доказывал, грубо не значит жестоко, точно так же как деликатно не значит сдержанно. Страсти можно достичь и тем, и другим путем.

Мы не стали ждать, не делали пауз и не отклонялись от курса. Вместо этого Поэт впился пальцами мне в бедра, выровнялся и резко подался тазом вперед. Одновременно я с силой вдавила в него свои ягодицы.

Мы встретились на полпути. Моя киска и его член столкнулись, жар его эрекции раздвинул мои складки. Это столкновение вырвало у меня еще один стон, еще один хриплый рык у него.

Вот так мы и начали вбиваться друг в друга. Мне потребовалась секунда, чтобы привыкнуть и понять, под каким углом двигаются наши тела. Затем я отодвинула таз от него, как раз в тот момент, когда он подался назад, и его член выскользнул из моих стенок. А мгновение спустя мы снова бросили наши тела друг на друга. Я сжала парапет, уперлась в него и использовала как рычаг, чтобы оттолкнуться назад, мой вход с силой насадился на него. Одновременно нижняя половина тела Поэта вонзилась в меня, головка его члена пробилась внутрь и ударила в точку, от которой я вскрикнула.

Затем снова. И снова.

Мы раскачивались, прижимаясь друг к другу. Эрекция Поэта вонзалась в мою киску в неистовом темпе, его плотный жар скользил внутрь и наружу. Его бедра вращались по кругу, извлекая из меня столько влаги, что я полностью обволокла его член.

Мы занимались любовью в этой позе несколько раз с тех пор, как он впервые показал ее мне, но я всегда оставалась неподвижной, потрясенная движениями Поэта и привыкая к удовольствию под этим углом. Но теперь моя уверенность возросла. Я двигалась в такт с шутом, мое возбуждение размазывалось по нему от головки до самого основания, пока он скользил по моим бедрам.

Мои складки обхватили его эрекцию, влажная хватка моего тела расступалась навстречу его толчкам. Внутри себя я чувствовала пульсацию его кончика. С каждым броском его таза головка увеличивалась, так что я могла представить, как из щелочки сочится жидкость.

Наши талии размыкались, а затем вбивались друг в друга. Мои ногти впивались в камень, волосы рассыпались по плечам, а грудь подпрыгивала в такт ритму.

Из груди Поэта вырвался хриплый, собственнический звук. Он вращал бедрами, входя и выходя полностью, его темп был змеиным. Ни медленный, ни быстрый, этот мужчина воплощал в себе искусство грубой любви и роскошного секса.

Моя задница прогнулась под его тазом, каждый толчок его толстого члена подталкивал меня все ближе к экстазу. Вскрик подступил к моему горлу. Однако, если я позволю ему вырваться, меня услышит все королевство. Это была набожная страна и этот шум не приняли бы за нечто невинное. Хотя мне хотелось возвыситься над осуждением, я все еще хотела управлять этим миром.

Я все еще хотела заслужить это. Кричать от череды оргазмов было бы неразумно. Хотя это не значило, что я собиралась останавливаться.

Я никогда это не остановлю.

Наша запретная тайна снова увлажнила меня, так же сильно, как и гладкий толчок члена Поэта. Я сжала губы, подавляя звуки, готовые вырваться из меня пушечным ядром и разлететься по всей округе. Но сдерживаться становилось все труднее по мере того, как Поэт точно вбивал в меня свои бедра, его член с щелчком входил и выходил из моего тела. Он был просто слишком опытен, его тело слишком проворно, чтобы я могла сопротивляться намного дольше.

И все же я хотела, чтобы это длилось дольше. Гораздо дольше, глубже, жестче, быстрее.

Моя голова упала на грудь. Я поддалась искушению и принялась вбивать свой зад в выпадающий член Поэта, моя киска гналась за пиком наслаждения.

Шут чувствовал трепет моих стенок так же отчетливо, как и я. — Да, моя принцесса, — подбадривал он сладким тоном. — Угощайся мной.

Сезоны милосердные, и я угощалась. Мои руки и бедра горели от напряжения, и все же я не могла сдержать себя. Я преследовала это чувство, стремилась закончить и оттянуть его. С каждым ударом моих бедер о пах Поэта все больше хрупких криков скапливалось на моем языке.

На одном особенно резком толчке шут зашипел. Его эрекция поднялась выше, задев точку внутри моей киски, от чего электрический разряд пробежал по моему позвоночнику. Наконец, предательский крик вырвался из меня, резкий, но, к счастью, тихий. Звук был такой, словно я порезалась.

Возможно, так оно и было, потому что ничто не могло быть настолько мощным, настолько блаженным. Удовольствие действительно причиняло боль; оно разрезало тебя настежь, заставляло кровоточить, лишало дыхания и разбивало сердце. Но результат и его награда того стоили.

Тихие всхлипы сорвались с моих губ. Я просто ничего не могла с собой поделать, да и зачем мне было это отрицать?

Поэт подтолкнул мои бедра, раздвигая их еще шире. — Шире, сладость. Еще шире.

Поняв команду, я подняла одну ногу и поставила ее на нижний выступ балкона. Это раздвинуло мои складки еще больше и изменило угол. Поэт навис надо мной, накрыл мои руки своими и переплел наши пальцы. Алые ленты, повязанные на наших запястьях, натянулись и потерлись друг о друга.

И вот так он ворвался в меня. Его таз поднимался все выше, и выше, и выше.

Прижавшись к нему, я почувствовала, как мои суставы подкашиваются. Я держалась и позволила ему взять верх, позволила моему шуту обслужить свою принцессу, позволила ему присвоить меня.

И он присвоил меня. Таз Поэта рванулся вперед, ускоряя темп. Его член пронесся сквозь мою киску, головка ударила в ту самую точку, уничтожив остатки моей силы воли. Крошечные разряды пробежали по моим стенкам. Я всхлипнула в закрытый рот, так что этот шум был слышен только нам двоим.

Поэт не вытягивал это из меня насильно. Он знал, почему я изо всех сил старалась сдержать все внутри, даже когда моя киска начала спазмировать короткими всплесками разрядки. Еще не совсем там, но уже недалеко от забвения.

Это была лишь прелюдия. А пока ощущения нарастали, балансируя на грани.

Поэт тоже сдерживался, крякая себе под нос. Эти порочные бедра терлись о мой центр, его эрекция пульсировала во мне. Его лоб уткнулся мне в затылок, и его дыхание слилось с моим, выдохи звучали в такт каждому толчку его бедер.

Он работал во мне, ловко трахал меня. Я принимала все это, вбирая его в себя как добродетель и как порок.

Как слабость и как силу. Как все самое обнаженное и настоящее, что существовало в этой быстротечной, опасной, необыкновенной жизни.

У меня будет моя корона, и у меня будет он, и я буду защищать и то, и другое. Я буду наслаждаться ими, оберегать их.