Ниенна. Благословленная Смертью

— Ты пришел мне вечер испортить? — шипит рассерженной кошкой Ниенна. — Не боюсь я тебя!

— Нет, просто нечего ходить по темноте одной. Ты после боя явно без колдовских сил, вон и заикаешься уже.. — Альбрехт делает шаг навстречу и вдруг замирает. Глаза его удивленно расширяются. — Погоди, лялечка, ты что, нарезалась?

— Ничего я не нарезалась!.. — возмущается Ниенна, но боевик лишь хохочет в ответ.

— Да ты же на ногах не стоишь! Первый раз, поди, хмельное пробовала, ещё и на голодный желудок? Эх, ты, пьяница. Кто так делает? По уму же надо..

Часть Ниенны, та самая, что отвечает за разум, шепчет, что боевик прав, и надо бы вернуться в деревню и сесть на видном месте под его присмотром. Ведь Альбрехт — лидер их команды, ему виднее.. Но вспыхнувшая ярость давит все доводы на корню.

— Сам ты пьяница! Я злодея победила? Победила! Ритуал жертвоприношения провела? Еще какой, и ни разу в читке заклинания не ошиблась! Я могу себя защитить! — почти кричит она, досадуя, что земля вдруг заплясала под ногами еще быстрее. — Хочу — гуляю, хочу — танцую! Хоть в деревне, хоть в чистом поле! А будешь мешать, я тебя..

— Ты меня — что? — с усмешкой поднимает бровь Альбрехт.

— Побью, — с тихой неуверенностью заканчивает Ниенна. Ей вдруг становится холодно.

Альбрехт словно этого и ждет. Расстегивает шерстяной мундир, небрежно кидает его на землю, оставшись в тонкой белой рубахе.

— Бей, — коротко приказывает он.

Ниенна шагает вправо, одновременно вытягивая руки перед собой. Заклинание Лизетты, способное подкосить ноги даже здоровому быку, удалось на славу! Жаль, стервец просто подпрыгивает, подтягивая высоко колени, и оно со свистом уносится вглубь полей.

— Мазила. Кто же бьет с такой задержкой?

Некромансерка щелкает пальцами, выпуская остроклювых призрачных птичек, что отнимают у врага часть жизненной силы. Но усталость действительно берет свое, творения получаются невзрачными и тусклыми. Альбрехт хлопает в ладоши — и птички истаивают в воздухе буквально в дюйме от его лица.

— Пьяница-пьяница, за бутылкой тянется, а бутылка не дается, пьяница дерется! — с хохотом вспоминает он обидную детскую дразнилку.

Весело ему, поганцу! Ниенну потряхивает от злости.

— Сейчас кааак возьму и кааак понос нашлю! — срывается она на визг. — Меня Азали научила!

— А вот этого не надо, — тут же перестает ржать боевик. — Потом стыдно будет обоим.

Он делает едва уловимое движение, затем шаг, другой — и вот уже Ниенна, ахнув, прижимается к его груди затылком. Одной рукой Альбрехт стискивает ей запястья, второй — обхватывает за плечи, не давая сдвинуться с места. И некромансерка, готовая всего минуту назад разорвать насмешника голыми руками, вдруг замирает, тяжело дыша.

От Альбрехта тоже пахнет медом, а еще — сосновыми почками и вереском. Его ладони горячи, как огонь. Ниенна стоит, не шевелясь, и внутри ворочается что-то тягучее, жаркое, не дающее дышать полной грудью.

— Пойдем, лялечка, — шепчет он, ослабляя хватку, и от теплого дыхания около уха юная некромансерка дрожит так, как не тряслась на кладбище несколько часов назад. — Тебе надо лечь спать, нечего шариться в одиночку в таком состоянии..

Ниенна поворачивается к нему лицом. В глазах Альбрехта под длинными черными ресницами сияют мириады звезд. Боевик смотрит на нее в упор, и взгляд его странен, непривычно задумчив.

— Не хочу спать, — выдыхает она, и жаркое пламя стекает из груди в низ живота.

Потому что Альбрехт не торопится разжимать руки.

— Чего же ты хочешь?

Ниенна сама не знает, чего. Но Альбрехту нужен ответ, и она шепчет, глядя ему прямо в глаза.

— Не боюсь тебя..

— Не бойся, — эхом отзывается боевик, близко-близко наклоняясь к ее лицу. — Не бойся, — звучит в ее голове, ставшей вдруг пустой, как выдолбленный дуб, когда их рты соприкоснулись, и время остановилось.

Это было похоже на глоток живой воды, который сначала щиплет пузырьками на языке, затем щекочет горло и тут же, совершенно магическим образом, начинает звенеть во всем теле. Это было похоже на меренговую «шапочку» на огромной песочной корзинке, верхушку которой слизываешь одним движением — и жмуришься от удовольствия, и тайком, пока мама не видит, обсасываешь сладкие пальцы, испачканные в креме.

Это было похоже на звенящий рассветный мороз в декабре, щиплющий за щеки и нос. На полыхающую всеми оттенками алого зарю, когда смотришь, и сердце заходится от бескрайнего восторга, когда явственно чувствуешь — вот сила, противостоять которой не может ничего на свете.

«Дуры были девки в нашем поместье, неправду рассказывали!», — мелькнула на задворках сознания мысль. Конечно, неправду! С чем может сравниться этот огонь, полыхающий во всем теле пожар, этот привкус на губах и языке, ни с чем не сравнимый привкус крови..

Крови?!

Ниенна ахнула, и одновременно с этим Альбрехт вдруг вскрикнул и отшатнулся в сторону, выставив руки перед собой. И она увидела, что пальцы боевика-старшекурсника, который не боялся ни одного чудовища на свете, дрожат.

— Ты меня чуть не выпила, — с трудом прохрипел Альбрехт, глядя на нее потемневшими глазами. — Чуть не выпила, еще немного — и добралась бы до жизненной силы..

Ниенна застыла на месте, до боли прикусив нижнюю губу. Лицо горело, ворочался внутри тугой клубок магии — чужеродной, теперь она явственно это чуяла.

Некромансеры, потерявшие на старости лет не только чародейскую мощь, но и разум, со временем становились хуже упырей. Ими начинало заправлять страшное умение — тянуть ресурсы из молодых и крепких, сначала магию, при ее наличии, а потом и витальность. То, что обычные люди кличут здоровьем. Потому выпускники Особых факультетов чародейских Академий, дожившие до преклонных лет, с выходом на пенсию начинали принимать специальные пилюли, берегущие рассудок, и не прекращали делать это до конца дней.

Но она же просто девчонка, ей до совершеннолетия больше года! Ее разум в полном порядке, иначе стала бы чудовищем страшнее Сапека и Тридамат вместе взятых!

Или.. уже стала и не заметила, когда?

— Я не хотела, — не выдержав, тихонько заплакала Ниенна, обхватив себя за плечи. — Альбрехт, прости, видят Боги, не хотела я, чтобы все случилось.. вот так!

Хмель скатывался с сознания тяжелыми волнами, оставляя ватную пустоту в голове и липкий кромешный ужас.