Страница 284 из 2197
Нарядная белоснежная церковь гордо стола посреди небольшой площади, а позади неё я увидела хозяйственные постройки. Возле какого-то высокого здания притулилось лаконичное церковное кладбище с криво обтёсанными каменными надгробиями. Ксандер, недолго думая, срезал дорогу напрямик, ловко огибая старинные могилки, и я тоже устремилась за ним.
Большое здание оказалось тем самым сиротским приютом.
«Сиротский приют Эльмариона при приходе Святой Анны» гласила вывеска над высоким арочным проходом.
Оказалось, что здание скрывало внутри небольшой квадратный двор, состоящий из каменной площади и ровных грядок по периметру. Девочки в сероватых платьях из некрашеной ткани медленно склонялись над землёй и пололи мелкую траву.
При нашем появлении все они немного оживились, но я поняла это просто по взглядам, которые они бросали на нас. Ни смеха, ни обсуждений, ни громких голосов. Ксандер поманил меня дальше и я поспешила за ним, чувствуя, как отваливаются ноги и руки. Отвыкла ты, Женя, от активной физической нагрузки.
— Госпожа Марта, — негромко позвал кого-то Ксандер, когда мы юркнули в большую комнату, тёмную из-за того, что наши глаза ещё не привыкли к полумраку.
Потом я огляделась и поняла, что это большая классная комната с высокими окнами и множеством парт. Над классной доской висел большой крест и изречение на каком-то языке, которое я не смогла прочитать. Тут пахло мелом и мокрой тряпкой — и я остро осознала, что такие места не меняются, независимо от того, в каком году или каком мире ты находишься.
Из глубины классной комнаты показалось какое-то движение и к нам навстречу вышла высокая и чрезмерно худая женщина с острыми ключицами. Она выглядела странно: лицо и шея её говорили о том, что она старше меня минимум на десяток лет, но вот чрезмерно тонкий стан, острые выпирающие косточки и какая-то общая недоразвитость организма сообщали глазам о том, что передо мной подросток.
Знаете, есть такие женщины, про которых говорят: «Маленькая собачка — до старости щенок». Так и тут. И спереди, и сзади пионерка. Но глаза умные и усталые — они живо прошлись по моей фигуре и я осторожно присела перед ней в поклоне. Лишним точно не будет!
— Я привёл Джейн, она сама просилась. И мы принесли еды, — сообщил мой спутник и выхватил у меня корзинку. — Я побегу к малышам, раздам им!
— Погоди, Ксандер, — неожиданно звучным голосом сказала госпожа Марта. — Мы благодарим вас, милая Джейн, за ваш дар приюту. И разделим ваше подношение поровну за трапезой.
Строгий взгляд Марты пригвоздил Ксандера к месту, и он послушно поставил корзину у ног госпожи Марты.
— Я бы хотела познакомиться с воспитанницами и понять, чем я могу помочь им, — нашлась я, что сказать. При этом пришлось убрать повелительные нотки из голоса, чтобы проницательная Марта не поняла, что я не та, за кого себя выдаю.
— Ксандер, проводи гостью, — классная дама одобрительно кивнула мне и добавила: — Только не попадитесь на глаза сестре Беатрис.
Мальчик хихикнул и тут же потянул меня за рукав к другому выходу. Мы попали в другое помещение, где за длинными столами, плотно придвинутыми к окнам, сидели девочки лет тринадцати-четырнадцати и вышивали. Перед каждой лежали пяльца — квадратные, круглые, и воспитанницы усердно протыкали их иглами.
Помещение оказалось просторным, и я увидела тут ещё много орудий труда — мётлы и швабры, аккуратно развешанные тряпочки, мотки ниток и ножницы, стопки ткани и даже ткацкий станок с незавершённой работой. На всём лежала печать аккуратности и чистоты.
Девочки были заплетены в тугие косы и наряжены в одинаковые платья. Они замолкли при нашем появлении, но руки продолжали проворно класть стежок за стежком.
— Здравствуйте, девочки, — мило сказала я. — Что вы вышиваете?
Одна из них живо повернулась ко мне и громко сказала:
— Мы выполняем заказы разных господ. Вышиваем на ткани узоры, из которых потом будут шить их наряды.
Девочка, несмотря на свою живость, выглядела измождённо. Серые круги под глазами не смогла скрыть даже её только-только расцветающая молодость. В углу рта я заметила болячку — в моём детстве их называли «заедами».
— Вам платят за эту работу? — спросила я и поймала странный взгляд другой девочки.
— Нам дают пищу и кров, — сурово сказала её соседка. Тёмные волосы разделены на идеальный пробор, но волосы жидковаты. Карие глаза смотрели на меня сурово и осуждающе. — Что ещё надо?
— А много ли вас здесь? Есть ли маленькие девочки? — спросила я, уже не надеясь на нормальный ответ.
Краем глаза я заметила, что Ксандер подошёл к миниатюрной воспитаннице, которая вышивала цветы лаванды. У неё были мягкие русые волосы и трогательный остренький подбородок. При его приближении уши у девочки заалели, а сам мальчик покрылся густой краской. Он что-то спросил и она раздражённо повела плечом, а Ксандер окончательно смутился.
Так вот оно что! Тут есть ещё одна причина, по которой мальчик наведывается в приют.
— Тут есть не только девочки, но и мальчики. Просто они в мастерских, делают упряжь для королевского заказа. А малыши в подвале, их там полно, — равнодушно ответила первая девочка с кругами под глазами. — Никому не охота с ними возиться — они все сопливые и плохо пахнут.
Меня покоробили её слова, но чувства девочки я понимала. Очевидно, что каждый ребёнок тут конкурент в борьбе за внимание и еду.
Абсолютно все воспитанницы были очень худые и измождённые. Даже мне, которая никогда не голодала, было понятно, что они недоедают. И пусть Ксандер имел свой романтический интерес, но в самом главном не врал — здесь действительно плохо кормят.
К вечеру я уже обошла все помещения приюта и составила себе полное впечатление. Везде сияла чистота и царил порядок, кроме подвального помещения и туалетов. Воспитанники справляли нужду на улице, и в санузле царила отвратительная грязь. А в «лягушатнике», как презрительно отзывались о яслях старшие девочки, стояла вонь и сырость.
По летнему времени малыши бегали голые, даже без набедренных повязок. Босые ноги переставляли прямо по каменному полу, куда тут же справляли нужду. Между ними качались люльки с грудными младенцами, подвешенные к потолку на длинных верёвках. Дети постарше случайно толкали их и тем самым раскачивали, но младенцы всё равно тоненько пищали жалобными голосочками, от которых заходилось сердце.