Страница 9 из 83
— Нет, они там привычные, сделают поправку, — ухмыльнулся он. — Ты обратно? Подвезти?
Я отказался. Мне ещё с Бобковым сегодня общаться, и мне хотелось хоть немного проветриться.
— Что это за фортели? — недовольно спросил генерал-майор, разглядывая рапорт Валентина.
Он даже на обратную сторону листка заглянул, но ничего там не обнаружил — и, кажется, его это серьезно расстроило.
Моя виза на листке имелась — «удовлетворить после выписки». Генерала она я не удовлетворила, и мне пришлось объяснять, что означают эти слова. Но про знакомого Валентина и асфальт рассказывать, разумеется, не стал, эти мелочи не стоили генеральского внимания.
— Случается, — я пожал плечами. — Прихватило, поехал сдаваться к врачам. Может, ничего страшного и завтра отпустят. Может, всё серьезно, и тогда он задержится в больнице надолго. В любом случае, дело отойдет майору Трофимову, он в курсе и согласен.
— Почему Трофимову? Якобсона вроде другой вёл… забыл… как его?
— Иванов, — я мысленно улыбнулся. — Только он Якобсона не вел. Когда Бардин ушел из группы, подменял того на паре допросов, пока Валентину дело не передали. А сейчас у него своих клиентов хватает, ещё одного вешать не хочется. У Трофимова пока пауза с Подъяпольским, а Алексеева уже передана в суд. Так что ему в самый раз. И он действительно не против ещё и Якобсона взять.
Из всей бригады Трофимов, кажется, лучше всех — за исключением меня, конечно, — видел выгоды от работы в этой следственной группе. Я был уверен, он уже мысленно примерял погоны подполковника, а его амбиции простирались много дальше должности начальника следственного отдела управления по Москве и области, на которой в моей истории он и встретил развал СССР. Поэтому Трофимов легко брал под козырек, если на нас сваливался новый антисоветский элемент, а мне казалось, что он бы с удовольствием вообще подгреб под себя всю эту братию. К тому же он легко колебался вместе с линией партией и неуклонно проводил нужную политику в заданном направлении. В общем, ценный кадр, которому будут рады и в центральном управлении.
— Что ж… раз так, то и я возражать не буду, — Бобков поставил свою подпись на рапорте Валентина. — Постановление о передаче дела принес?
Разумеется, я явился к начальству с полным пакетом нужных документов. И с Трофимовым успел поговорить. Водка за эти часы почти выветрилась, остались только запах да дикая сонливость. На запах Бобков не отреагировал, на сонливость тоже. Но день клонился к закату, я надеялся вскоре быть дома, комбинация получилась удачной и была одобрена генералом, так что я был доволен собой.
Бобков одобрительно кивнул, когда я подтолкнул к нему пару листков, подписал и их, после чего строго посмотрел на меня:
— Надеюсь, Виктор, ты помнишь про срок?
— Так точно, Филипп Денисович, следующий понедельник, — я чуть улыбнулся. — Не волнуйтесь, всё будет сделано. У нас действительно всё готово. Если бы Валентин не приболел, управились бы за день-два. Ну а так — будет два-три. Запас по времени есть, но тянуть не собираемся.
— Что ж, с этим разобрались, — Бобков замолчал и внимательно посмотрел на меня.
Я терпеливо ел начальство глазами. Говорить что-либо в такие мгновения не стоило — можно не угадать с интонацией и оставить о себе дурное впечатление.
Бобков сдался первым.
— Есть мнение, что тебе стоит подать заявление в партию, — сказал он. — Из комсомола ты же уже вышел?
— Да, Филипп Денисович, по возрасту снят с учета, — ответил я.
— Вот именно, по возрасту, — подтвердил он. — Нужно было сразу в партию вступать.
Насколько я помнил, в будущем считалось само собой разумеющимся, что все офицеры КГБ были членами коммунистической партии, поэтому чуть ли не в первые дни своего пребывания в прошлом я покопался в памяти «моего» Орехова и выяснил интересную вещь. Дело было в том, что кандидат в члены КПСС должен был доказать, что он является авангардом рабочего класса, то есть всех подряд в партию не загоняли. В принципе, несколько лет назад даже в октябрята и в пионеры с комсомольцами никого насильно не гнали — поскольку членство в этих организациях сулило немало «плюшек», желающих и без этого было много. Конечно, «плюшки» октябрят были весьма эфемерными, но комсомольцы сейчас работали настоящим образом, в том числе и над повышением уровня благосостояния своих членов, и угроза «выгнать из комсомольцев» грозила не только моральными страданиями, но и материальными потерями. Кажется, через несколько лет ситуация изменится радикальным образом, но пока заветы Ильича не были пустыми словами.
То же самое касалось и Коммунистической партии, в которой состояло всего пятнадцать миллионов человек на весь многонациональный СССР. В партию старались отбирать лучших, и вопрос, который задал мне Бобков, слышали далеко не все, некоторым приходилось идти на различные ухищрения, чтобы получить хотя бы кандидатскую корочку. Конечно, это членство накладывало определенные обязательства — например, нужно было обязательно посещать партийные собрания, причем не для того, чтобы дремать на задних рядах. Но и наверх двигали в первую очередь коммунистов.
В КГБ, наверное, процент партийных был повыше, чем в среднем по стране, но и тут действовал тот же принцип, который на практике означал, что на высшие посты могли претендовать только истинные коммунисты. Все беспартийные оставались в низовом звене и могли сколько угодно манкировать собрания и другие инициативы, а заодно ставить крест на возможной карьере. Это не было писаным правилом, но это тоже было традицией, которая сильнее любых инструкций.
В общем, после этих открытий я уже и сам подумывал написать заявление — останавливало только то, что самотек в партийной системе Советского Союза не приветствовался категорически, хотя и рассматривался. Но я почему-то был уверен, что мне когда-нибудь сделают предложение, от которого нельзя будет отказаться. Впрочем, отказываться я не собирался, хотя отношение к партии у меня было двойственным. Слишком уж я хорошо помнил одиозную КПРФ, считавшую себя преемником и наследником КПСС.
— Сомневался, что готов, — я чуть покривил душой. — Но если вы считаете, что я достоин — почту за честь.