Страница 6 из 83
С папками ходили почти все офицеры управления, и Валентин не был исключением, так что я поначалу не обратил на эту деталь особого внимания — мало ли что он там носит. Но он достал оттуда лист бумаги и протянул мне. Я вчитался в короткий рукописный текст, и мне стало понятно его волнение — это был рапорт об освобождении от работы в группе. В моей следственной группе, в которой именно Валентин отвечал за дело диссидента Анатолия Якобсона, ради которого генерал-майор Бобков вызвонил меня в воскресенье.
Я посмотрел ему в глаза, и он чуть смущенно отвел взгляд.
— Объяснишь?
Из моей группы уже уходили сотрудники. Я лично подписывал рапорты пары оперативников и одного следователя. Но уход Бардина меня не задел ни физически, ни эмоционально, его быстро заменили, и сменщик меня вполне устраивал.
С Валентином была совсем другая история. Мы не были друзьями, но я видел в нем близкого по духу человека и надеялся, что и он тоже относился ко мне не так, как положено относиться к молодым да ранним, то есть к скороспелым майорам, получившим звезду на погоны и высокую должность за неизвестные заслуги. Где-то глубоко внутри я, кажется, рассматривал Валентина в качестве одного из членов своей будущей команды по изменению СССР, но до конкретных шагов дело пока не дошло — то ли я присматривался, то ли идея этой команды меня до конца не захватила, и я не был уверен, что она мне необходима. В любом случае упускать этого человека из вида мне не хотелось, напротив — я хотел, чтобы он был рядом, под рукой, когда и если я всё же созрею до осуществления своей ещё не написанной программы.
Но его рапорт лежал передо мной, он был стандартно-типовым, лишних сущностей не содержал, а в качестве причины были названы размытые «личные обстоятельства». Скорее всего, обычная отговорка, когда не хочется писать правду. Про семью Валентина я ничего не знал — вроде у него был сын и, наверное, должна быть жена, ещё он говорил об отце, который владел «Победой»… Слишком мало, чтобы понять, чем живет этот человек, слишком мало, чтобы хотя бы представить себе те обстоятельства, которые сподвигли его на написание этой бумаги.
Я смотрел на него и ждал ответа, а он смотрел в сторону и ничего не говорил. Потом Валентин всё же перевел взгляд на меня и медленно покачал головой.
— Нет, не стоит, — решительно сказал он.
И при этом медленно прикрыл и снова открыл глаза, а я мысленно обреченно вздохнул. За неполный год, проведенный в этом времени и в этой версии Комитета, я почти привык к постоянным играм, в которые играют его сотрудники, серьезные люди в любых других проявлениях. Наверное, я не ожидал этих игр от Валентина — мне казалось, что у него немного другой склад характера. Но, видимо, это становится второй натурой.
Впрочем, моё замешательство длилось недолго. Я собрался и медленно, с расстановкой, сказал.
— Хорошо. Пусть так. Оставляй это заявление, но учти — просто так от нас уйти не получится.
— Почему? — неподдельно удивился Валентин. — Я слышал, следователя одним днем…
— На майоре Бардине не висело несколько неотложных дел, и на нем не было ничего завязано, — терпеливо объяснил я. — А на майоре Васильчикове дело висит и на нем кое-что завязано.
— Якобсон? — он слегка скривился.
— Он самый, — подтвердил я. — Генерал-майор Бобков поручил в следующий понедельник передать его дело в суд. Это требование Коллегии.
Я немного сгустил краски, но, в принципе, не слишком погрешил против истины.
— Коллегии… — протянул Валентин. — Что ж, тогда понятно… Хорошо, на неделю согласен.
— Согласен он… — проворчал я. — Всё, тогда занимайся этим Тошей и сделай так, чтобы ни один прокурор не подкопался.
Одновременно я подвинул к нему лист бумаги с наскоро нацарапанным карандашом словом «Прага» и цифрами 14.00. Он посмотрел на них, кивнул и ответил:
— Так точно. Разрешите идти?
— Иди, паяц… — буркнул я. — Неделя на всё про всё, понял?
— Да чего тут не понять…
Я ещё несколько минут смотрел на закрывшуюся за Валентином дверь кабинета. По нему было видно желание рассказать мне, по какой причине появился этот рапорт — я скосил глаза на листок, — но он почему-то не хотел или не мог говорить об этом открыто в моем кабинете. Скорее, не хотел — слухи о тотальной прослушке всего и вся, которую ведет КГБ, появились не в перестройку. Те, кто работал в нашей Конторе, должны были представлять истинное положение дел, но и они поддавались общей панике. Далеко ходить было не надо — мой сумской начальник и нынешний генерал Чепак щедро разбрасывал свою паранойю на окружающих, заставляя их делать странные вещи ради мнимой иллюзии безопасности.
Но Чепаку это было простительно — он действительно прошел через многое, многое видел и слышал, о чем-то знал, о чем-то догадывался, и его осторожность, наверное, не раз спасала его карьеру или даже жизнь. Откуда эта паранойя взялась в тепличном, по большому счету, сотруднике валютного отдела Второго Главного управления? С другой стороны, даже мы с Максом некоторые разговоры вели в стороне от возможных прослушивающих устройств, хотя казалось бы — кому нужно слушать наши с ним беседы? Но и говорить о той же валюте или ставках на Олимпиаде в открытую не хотелось. В общем, ничего необычного Валентин не продемонстрировал, кроме желания конфиденциальной беседы.
Ну а совместить эту беседу с обедом с приличном ресторане сам бог велел