Времена не выбирают

Сейчас же мне кровь из носу надо было позвонить, а для этого нужен был телефон — но не любой. Я не мог звонить из своего кабинета на Лубянке, не мог звонить из дома и не мог пользоваться переговорными пунктами на почте — вернее, мог, но там точно было много лишних ушей.

И после работы я решительно направился к метро, чтобы добраться до Курского вокзала, а оттуда — до района Перово.

Марк Морозов, кажется, даже немного посвежел, да и запах в его квартире был совсем другим, не таким неприятным. Но вид у него всё равно был грустным, а в глазах застыла, казалось, вся скорбь еврейского народа.

— Добрый вечер, Марк Аронович, — поздоровался я. — Пустите?

Он внимательно посмотрел на меня и отступил в сторону.

— Проходите… простите, запамятовал ваше имя-отчество…

— Виктор, просто Виктор, — я улыбнулся.

— Да, точно! Вы же называли, — сказал он виновато. — Проходите, Виктор. Лучше на кухню.

— На кухню — так на кухню.

Ещё в прихожей я заметил переклеенные обои и частично новую мебель — хорошая вешалка, какая-то подставка под обувь. И сама обувь была уже не слишком старомодной и поношенной. Ну а на кухне Морозов с супругой явно расстарались — сделали ремонт, тоже поменяли обои и линолеум, повесили полочки, заменили мебель — не всю, но теперь она была хотя бы не слишком разномастной. Даже колченогие табуретки куда-то делись — вместо них стояли вполне цивильные стулья.

— Смотрю, вы ремонт затеяли, Марк Аронович, — я огляделся вокруг и добавил восхищения во взгляд и голос. — Как дела?

— Почти хорошо, — со вздохом сказал он. — На работе всё странным образом наладилось, меня сделали начальником группы… приходится трудиться больше, ответственность опять же… но и зарплата заметно выросла — смогли прихожую и кухню обновить. Но Антонину Петровну неделю назад забрали в больницу… и прогнозы врачей…

Он непритворно всхлипнул. Я не узнал имя, но, кажется, Антониной Петровной была его теща.

— Понимаю, Марк Аронович, — сказал я. — Сколько ей лет?

— Восемьдесят три исполнилось…

— Солидный возраст, — сочувственно произнес я. — Дай бог, все хорошо будет… Можно помолиться, свечку поставить, если по православному обычаю.

Он посмотрел на меня с легким недоверием.

— А разве такое одобряется?

— Не одобряется, — вздохнул я. — Но и не наказывается. Возможно, это и не помогает. Но, возможно, помогает. Наука однозначного ответа не дает.

Сам я мысленно скрестил пальцы. Если Морозов в поисках бога отправится в синагогу, он пропадет. Не потому, что вернется на путь диссидентства, а потому, что встанет на путь гражданина Израиля — и будет думать не о точности расчетов двигателей к советским вертолетам, а о перспективах репатриации. Может, зря я затеял этот разговор? Но будущее покажет.

— Это я знаю, — он снова погрустнел. — А вы по делу или так, проверить?

— Так, по делу проверить, — ещё раз улыбнулся я. — Впрочем, проверять вас мне абсолютно незачем, да и задачи у меня другие. Считайте, что по делу, которое к обстоятельствам нашего знакомства отношения не имеет. Могу я от вас позвонить по межгороду в Киев? Деньги на оплату я оставлю.

Уж не знаю, что он подумал, но после некоторого колебания Морозов кивнул.

— Конечно, — сказал он. — И денег…

— Надо, — перебил я. — Вам совершенно незачем нести эти расходы. Спасибо, Марк Аронович.

Я вышел в прихожую, где у них стоял телефон — древний аппарат, который требовал срочной замены. Но я справился, дозвонился до соответствующей службы и заказал разговор с Киевом. А потом вернулся обратно.

— Расскажите, как живете, — попросил я. — Я и в самом деле не хочу и не обязан вас проверять, но мне любопытно, вынесли ли вы что-то из нашего с вами общения.

Он задумался — и кивнул.

— Знаете, Виктор, вынес. Вы тогда у меня про диссертацию спросили, я потом сходил в институт, взял, почитал… там был задел на докторскую, хороший такой задел. Но — не сложилось.

— Можно же вернуться к теме, наверное? — осторожно предположил я.

— Очень сложно, — он говорил уверенно. — Кибернетика ушла вперед, появились новые данные, которые опровергают то, что было в моей работе. То есть те исследования нужно начинать с самого начала, договариваться о машинном времени, считать, отбраковывать, докладывать, писать статьи… Не знаю, решусь ли я на это. К тому же вы знаете, какое сейчас отношение к математикам еврейской национальности…

— Простите, Марк Аронович, но вы, кажется, запамятовали, о чем мы с вами говорили, — жестко сказал я. — Это отношение очень разное. В советских институтах и академиях работает огромное число математиков, как вы выразились, еврейской национальности. Пожалуй, их доля больше, чем доля евреев среди народов страны. Но это не повод относиться к ним как-то особенно. А вот если математик еврейской национальности вдруг желает покинуть СССР и сделать своей родиной Израиль — отношение к нему будет самое плохое. Не только потому, что он фактически нас предает. А потому, что мы бесплатно подготовили доктора наук для другой страны, которая относится к Советскому Союзу враждебно. В наших вузах учится огромное число студентов из стран Африки, Азии и Латинской Америки — и за каждого их страна платит СССР. А за обучение студентов для Израиля мы не получаем ничего. Вам не кажется это немного несправедливым?

Я чуть улыбнулся.

— Впрочем, не отвечайте… просто вспомните, как вы сами говорили про репатриацию — то есть возвращение на родину, — словно СССР не был местом, где вы родились, — и возмущались, что вас не хотят ставить начальником вычислительного центра.

Морозов хмуро кивнул.

— Да, помню… Но я думал о тех ваших словах.

— И это очень хорошо, — сказал я. — Хорошо, что вы начали думать, как во время работы над проблемами исчислений высказываний, а не полагаться на чьё-то мнение. Я не призываю вас совсем не слушать других людей, но относитесь к их словам критически — у них есть свои интересы, а потому они иногда готовы манипулировать собеседниками. У меня, кстати, тоже есть свои интересы…