Времена не выбирают

Бобков принял меня очень оперативно — этим он, кстати, выгодно отличался от Денисова, который любил помариновать подчиненных в приемной. Впрочем, это был своеобразный визит вежливости — я просто докладывал начальнику об изменениях в своей личной жизни и о том, что в ближайшем будущем буду вынужден уделить этому внезапному вопросу какое-то время, оторвав его у других дел.

Бобков обдумывал мою информацию не меньше минуты.

— Да, неприятно, — сказал я. — Я о таких случаях даже не слышал, а у нас много сотрудников из Москвы. Видимо, что-то там ещё есть, о чем Денисов умолчал. Или он о чем-то не знает. Но шут бы с ним, видимо, были причины, будем работать с тем, что есть. Хорошо, что есть, где пожить. Про переезд не переживай. Дам поручение в ХОЗУ, они помогут, опыт есть. На выходных и перевезут тебя.

Это было царский подарок — впрочем, обычно именно так и осуществлялись всякие перевозки тяжелого и габаритного из одной точки в другую. В кино, правда, герои использовали наемные машины с наемными грузчиками, но в реальности удача улыбалась единицам, а остальным помогали именно на работе — благо, почти у каждого предприятия и у каждой организации имелся пробивной завхоз и подшефный автокомбинат.

— Спасибо, Филипп Денисович, — сказал я искренне.

— Благодарить будешь, когда всё благополучно закончится, — буркнул он. — А пока вот тебе для компенсации хорошая новость. Молодец, что заявление в партию быстро написал. Рекомендации тебе дадим — я напишу, Денисова твоего попросим, теперь не откажет, я с ним сам поговорю. А ещё одну напишет товарищ Андропов — я с ним уже беседовал, и он готов поручиться за тебя перед партийной организацией Комитета.

Сказано это было со всей возможной серьезностью, но меня едва не пробило на смех. Слишком хорошо я помнил, во что превратились коммунисты в моем будущем, слишком хорошо знал, как в конце восьмидесятых многие из них жгли свои партийные билеты, доказывая новым властям свою гибкость и стремление следовать курсом, проложенным ветром перемен. Поэтому слова Бобкова я воспринимал как некую репризу клоуна, хотя он на самом деле сейчас верил в то, что я совершаю великий поступок, а честь, которую оказывают мне он сам, Денисов и Андропов, настолько огромна, что взглядом её охватить не получится.

В принципе, так он и было — если учитывать, что на дворе стоял 1972 год. Пару лет назад вся страна — и, конечно, всё прогрессивное человечество — с большой помпой отмечали столетие Ленина, и некоторые артефакты того праздника до сих пор висели на улицах Москвы. Коммунистическая партия Советского Союза была мощной силой, причем и на международном уровне, а тому же Брежневу даже формально не были нужны какие-либо должности — с Генсеком ЦК спокойно вели переговоры первые лица других стран. При этом в коммунисты не брали кого попало — правило рекомендаций выдерживалось пока ещё строго и подходили к нему с определенным пиететом. И если меня в партию порекомендует кандидат в члены Политбюро, то это очень и очень поможет мне, если я решу сделать карьеру по партийной линии.

В общем, кругом одни плюсы, а минусов я не видел — кроме разве что взносов, которые составляли какой-то там процент от зарплаты. Но эти взносы позволяли мне надеяться, что следующее звание вовсе не за горами, как и какая-либо должность, позволяющая чуть сильнее влиять на происходящие события.

Проблема была лишь в том, что я уже провел черту — после весны следующего, 1973 года, повлиять уже ни на что будет нельзя. СССР будет спокойно жить в застойном времени, а через отведенное ему время попросту развалится. Я, наверное, жечь свой партбилет не буду, но положу его в шкатулку для памятных безделушек — я был уверен, что у нас с Татьяной когда-нибудь появится и такая.

— Очень приятно, что Юрий Владимирович согласился, — выдавил я из себя. — Надеюсь оправдать оказанное доверие.

В конце концов, коммунистом я стану даже с поддержкой Андропова не сразу, а через пару лет. За это время всякое может случиться — может, ишак подохнет, а, может, падишах.

— Оправдаешь, куда ты денешься, — добродушно улыбнулся Бобков. — И ещё одна хорошая новость. Юрий Владимирович сообщил, что твои вопросы поставлены в план заседаний Политбюро через пару недель, в четверг. Возможно, потребуется быть в Кремле, чтобы ответить на возникшие вопросы. Об этом нам сообщат позже.

«Прямо во время заседания», — мрачно подумал я.

Но вслух сказал.

— Разумеется. Я рад, что до них дошла очередь. Я думаю, что это очень важные вопросы.

— Важные, важные, — буркнул Бобков. — Всё, иди, занимайся делами.

Дела, которыми мне стоило заняться, у меня были. Но я снова не мог сосредоточиться на каких-то диссидентах — как и утром, когда катал в голове свой вчерашний разговор с Татьяной. Впрочем, кое-что я заставил себя сделать — то, что не терпело отлагательств, что должно было быть сделано сегодня. А потом обнаружил себя, сидящим за пустым столом, на котором одиноко лежал лист чистой бумаги. И на этом листе, в самой середине, было написано всего одно слово: «Квартира».

Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нахожусь в кабинете один. Миниатюрного видеонаблюдения пока что не имелось, подслушивать коллеги могли хоть до морковкина заговенья, с текущими делами я закончил, а мои мысли, которые преследовали меня со вчерашнего дня, никуда не делись, а вылились в виде этого странного слова на листе бумаги.

Я подумал ещё — и добавил над «квартирой» ещё пару пунктов: Якир и Валентин. Сбоку от Якира я пририсовал стрелочку, которая вела к фамилии Боннер, а сбоку от Валентина в рамочке написал «мистер Икс». Подумал ещё немного — и добавил между квартирой и Якиром ещё одну стрелочку из пустого пространства, которая вела к слову «Высоцкий».

Я очень внимательно смотрел на этот короткий перечень того, с чем мне пришлось столкнуться за последнее время, и думал, что с начала осени непозволительно расслабился. Конечно, у меня были оправдания — тот же ребенок, некоторая суета с песнями на стихи Есенина, за которые я переживал почему-то, как за свои собственные. Но это было именно что оправдания, которые не могли обмануть меня самого — я просто-напросто забыл, где работаю. Я перестал играть, и теперь вынужден был пожинать плоды слишком серьезного отношения к делу.