Страница 14 из 83
После этого диссиденты либо оказывались в психиатрических клиниках, либо уезжали в ссылку, а показывать звериную сущность Советского Союза на примере человека, которого с полгода всего лишь обследовали врачи, было очень трудно, да и ссылка не тянула на полноценный ГУЛАГ. Поэтому на Западе не взлетели ни Бродский, ни Григоренко — даром, что генерала обследовали гораздо дольше шести месяцев. То есть их, конечно, знали — но знали в узкой прослойке увлеченных антисоветчиков. Большинство же считало, что Бродский пишет хорошие стихи, а его отношения с советской властью проходят по отдельному списку. Ну а Григоренко попросту был никем — как и многие диссиденты не первого ряда.
Вот Якир был хорошей кандидатурой в мученики — как же, он сидел ещё при Сталине, и раз снова оказался за решеткой, то нынешние власти СССР продолжают действовать сталинскими методами. Вот только реальность оказалась не такой радужной. Моя группа провела серьезную работу, чтобы доказать вину Якира, у нас было и его признание — пусть не совсем чистосердечное, но с его подписью. Да и срок ему перепал невеликий — ну что такое год под Рязанью против десяти лет без права переписки в страшной Siberia? Вот и кураторы диссидентского движения, видимо, решили немного усугубить ситуацию — посчитали, прикинули шансы на то или иное развитие событий и подтолкнули Якира к действиям.
Но сейчас вся эта история с Якиром выглядела не как удар по советскому государству, хотя и это могло быть дополнительной целью неведомых доброжелателей. Но я склонялся к мысли, что это в основном был удар по мне лично. Он был тороплив и суетлив, затеян впопыхах, но всё равно имел определенный шанс на успех при определенных обстоятельствах. Примерно так в начале недели была создана ситуация с Валентином — тоже вроде бы ничего страшного или серьезного, если не считать угрозы закатать того в асфальт, но пришлось тратить время и силы, терять темп, что мне очень не нравилось. Пока что я отбился — и там, и там, но понимал, что лишь чудом. Но, скорее всего, будут и следующие попытки, пусть я и не понимал, на что они направлены. Это с равным успехом мог быть саботаж моей деятельности на должности руководителя следственной группы, а могло быть и простое выведение меня из равновесия с неясными целями. Или сразу оба варианта.
Я понятия не имел, кто мог так действовать против меня. Иностранные разведки? Возможно, если Боннер работает на них. Правда, неясно, каким боком тут Валентин, но я не знаю, как широка в СССР сеть английских шпионов. Или кто-то условно свой, кто посчитал, что я наступил ему на любимую мозоль — тридцать седьмой год давно прошел, но методы сведения счетов остались прежними, как бы я ни уверял Якира, что сталинское время давно закончилось.
Сахаров, правда, вряд ли в этом участвовал, этот академик всё же привык жить своим умом, хотя и слишком доверял в суждениях своей второй супруге. Но мои оппоненты хорошо знали советские законы — это, конечно, очень расплывчатая зацепка, но найти дырку, которая давала шанс Якиру на освобождение, надо ещё суметь, да ещё и в условиях дефицита времени. Впрочем, возможно, это была своего рода домашняя заготовка, просто пущенная в ход чуть раньше срока, хотя уже после Нового года тот же Якир десять раз подумает, стоит ли затевать эпопею с досрочным выходом из колонии, если сидеть ему оставалось меньше полугода.
Я почему-то склонялся к тому, что копает против меня Второе Главное управление. Вряд ли в лице его начальника, но один из его заместителей вполне мог заняться и моим вопросом — оставалось понять, где и как я перешел этому человеку или этим людям дорогу и в чем именно.
[1] «Песня о тревожной молодости» (музыка Пахмутовой, слова Ошанина) впервые прозвучала в подзабытом фильме 1958 года «По ту сторону».