Страница 95 из 109
Огонь от огня
«Ну, зимой одно было, а теперь другое..»
Метелица стояла на опушке, прижавшись спиной к толстой берёзе, и провожала глазами уходящего Витима. Зачем она заговорила с ним: сидела бы с матерью и сёстрами на дедовой могиле, блинами заедая недавние слёзы и причитания, – нет, увидела его на краю поля, зачем-то пошла к нему, даже окликнула – а ведь уже видела, что он идёт мимо, нарочно её не замечая.. И вот – весенний день для неё кончился. Над головой шумел свежий ветер в густой почти по-летнему берёзовой листве, казалось, весь этот шум сейчас обрушится на голову лёгким щекочущим ворохом, – но Метелица почти не слышала его за шумом крови в ушах и стуком готового разорваться сердца.
На Дедовом поле везде мелькали белые рубахи: на каких-то могилках женщины ещё причитали и бились о землю, взывая к умершим родичам, на других уже отплакали и крошили варёные яйца, угощая дедов, а где-то уже сами принялись за блины, пироги и кашу, попивая брагу и проливая из каждой чарочки немного на траву. На Весенние Деды, праздник поминания предков, все люди из окрестных сёл собирались сюда, где в длинных курганах уже не первый век находили себе посмертное жильё все покойники волости. Народу было много, и Метелица скоро потеряла Витима из виду, но всё смотрела туда, где он пропал в толпе из Нерёвичей. Смотрела, смотрела, не веря, что всё уже кончилось.
«Ну, зимой было одно..» Его слова звучали в памяти, как последние звуки погибающего счастья. И от неотвратимой жестокости этих слов весь белый свет – зелёная луговина, светлые стволы берёз, тёмно-голубое небо – словно бы рвался на части и в широкие прорехи лезла чёрная бездна. Рухнула её судьба, уже, казалось бы, сложившаяся, и даже было странно, что земля не тает под ногами, что всё так же крепок ствол берёзы за спиной, что шумит листва и дед Гудила уже запевает хриплым полупьяным голосом «Калинушка с малинушкой, лазоревый цвет», а старуха Гудилиха привычно колотит охальника крепким коричневым кулачком по шее.. Всё как всегда.
«Зимой было одно..» Зимой.. Ведь не на верёвке же она его таскала всю зиму на посиделки в беседу Куделичей, сам приходил! Сам садился рядом с ней, смеялся, рассказывал байки и посматривал на неё так по-особенному: с намёком и словно бы выжидающе. И от этих намёков она потом каждую ночь едва могла заснуть, ворочалась на полатях между младшими сёстрами, так что Елица просыпалась и в досаде пихала её кулачком в бок: дескать, сама не спишь, так хоть другим дай! А она не могла спать, с восторгом и замиранием сердца перебирала в памяти каждый его взгляд, каждое слово, и сам звук его голоса казался значительным и важным. С каким нетерпением она ждала весны, когда начинаются игрища и хороводы, потом Купалы, когда надеялась навек расстаться с девичьим венком. Она твёрдо верила, что будет женой Витима. Но вот.. «А теперь другое..» И нет смысла напоминать ему о прошлом. Насильно мил не будешь.
— Ой, доченька моя любезная, белая ты моя лебёдушка, берёзка моя стройная! – причитал где-то рядом женский голос. Метелице казалось, что это плачут по ней, что сами подруги-берёзки оплакивают её погибшую любовь. – Осталась я без тебя, горемычная, нет мне радости, нет утешения. Некому мне косы девичьи заплести, некого мне домой с игрища поджидать. Все девчоночки, подружки твои, уж который год невестами называются, в девичьих лентах красуются, приданое готовят, женихов поджидают. Ты одна, моя кровиночка, под сырой землёй, под зелёной травой. По весне идут все твои подруженьки в зелёную рощу, срывают цветочки лазоревы, свивают веночки девичьи, пускают по водам быстрым, а ты одна, моя голубка сизокрылая, сама как цветочек, рано увядший! Осталась одна я, как горлица на сухом дереве, на вечерней заре ждать мне некого!
Ах да! Метелица медленно обернулась, поглядела. Её тётка, Любава из деревни Лютичи, всё ещё сидела на кургане, причитая над крохотным, никому, кроме неё, уже не видным бугорком. Там лежала её единственная дочка, умершая в тот же день, как родилась, не успевшая даже получить имя. С тех пор прошло семнадцать лет, и Метелица была одной из тех «подружек»-ровесниц умершей, матерям которых так завидовала Любава. И сейчас Метелица охотно поменялась бы с той крошкой, которая умерла, не успев ничего увидеть в жизни, не испытав этой сердечной боли, от которой сам воздух колом застывает в груди.
Отвернувшись, она прижалась лбом к шероховатой, в крупных чёрных язвах берёзовой коре, и слёзы горячо потекли под опущенные веки. Весны для неё не было.
* * *
Несколько недель Метелица жила как во сне, стараясь никому не подать вида, как ей плохо. Может, никто и не заметил, что зимой Витим всё льнул к ней. На это надежды было немного, но Метелица скрывала свою боль и старалась держаться, как будто ничего не случилось.
Шёл травень-месяц, близился Вилин день: полнолуние после Весенних Дедов, когда вилы выходят из воды, чтобы почти два месяца жить рядом с людьми и помогать плодородию нив. Их полагалось встречать подарками, чтобы они знали, как рады им люди и как благодарны за помощь. Метелица была хорошей рукодельницей, и каждому гостю на её свадьбе пришлось бы это признать: для каждого в подарок был заготовлен или вышитый пояс, или рукавицы, или рушник. Она старалась не смотреть на сундук со своим приданым и подарками, которые готовила всю осень и зиму, но слёзы то и дело падали ей на колени, орошая рубашку для вилы, как сама вила в будущем должна орошать посевы на полях.
— Кончай реветь, иголки заржавеют! – бормотала Елица.
Ей этой весной исполнялось пятнадцать лет, и она тоже готовилась войти в круг невест. И Елице было весьма досадно, что старшая сестра упустила жениха, а значит, и ей, младшей, дожидаться своей судьбы ещё невесть как долго!
Вечером накануне Вилина дня девушки из Куделичей незадолго до сумерек собрались вместе и отправились в рощу. Ходить сюда можно было только в праздник, и то с осторожностью, чтобы не сорвать ни листочка и не помять на ходу лишней травинки. В глубине рощи таилось озеро, называемое Вилино Око. Не слишком большое, озеро было окружено старыми ивами, свесившими ветви в воду, а со дна его било множество студёных ключей, из-за чего его вода была холодна даже в жару. Из этого озера выходили весной вилы-росеницы, несущие росу на поля, и потому Вилино Око почиталось всей округой как источник жизни.
В роще уже видны были следы недавних гостей: кое-где на ветках берёз и на кустах орешника висели белёные рубахи, украшенные пёстрой вышивкой, разноцветные бусы или платки.