Шёпот берёз

Май выдался на редкость жарким. Вместе с остальной деревенской молодёжью, не дотерпевшей до Николы Вешнего, Груня с Никитой проводили свободное время на реке. Купание чередовалось отдыхом в тени растущих у воды ив или – ближе к вечеру – отдыхом на разогретой за день земле.

В то утро Никита сразу же растянулся на солнце: ему хотелось поскорее обсохнуть и согреться после долгого заплыва. Он, конечно, ни за что бы не признался Груне, что подмёрз: достаточно и того, что она снова дольше продержалась под водой!

Хотя, по совести сказать, мало кто мог тягаться с Груней на воде. Она научилась плавать почти тогда же, когда и ходить, и отлично чувствовала себя и в реке, и в солёном озере близ города, в который Михаил возил подковы да косы на ярмарки, а дочку – узнавать мир. Спроси его, как учил Груню плавать, – пожал бы плечами: мол, сама как-то, а он просто рядом был.

— Окунёмся ещё разок? – спросила Груня, потянувшись.

Никита рассмеялся:

— Ну ты и утка! Только из воды – и уже обратно хочешь.

— А почему не рыбка?

— Так рыбе без воды жизни нет, а тебе и там и там хорошо.

Груня не дослушала, что говорит друг. Подтрунивание Никитки вернуло её к размышлениям, можно ли доверить ему секрет. В том, что Никитка сохранит его, Груня не сомневалась – её беспокоило, поймёт ли.

* * *

Прошлым летом с Груней начало происходить что-то, чего она так и не смогла себе объяснить.

Началось всё с того, что одним июньским вечером Груня услышала на реке незнакомую песню, а прислушавшись, поняла, что не может разобрать слов. Это здорово её удивило, и она обошла весь берег, желая найти певунью. Но песня почти сразу же закончилась, а у воды никого не оказалось. Груня решила, что обманулась, приняв за голос шум ветра в осоке и листьях. Следующим вечером Груня услышала тот же напев – и это, она была уверена, была именно песня. Однако на берегу по-прежнему было пусто. Отдышавшись, Груня решила, что кто-то над ней подшутил, а потом ловко спрятался. Искать весельчака сил уже не было, и Груня ушла. Когда на следующий вечер на берегу ничего, кроме ветра, не было слышно, Груня убедилась в том, что её разыграли.

А через пару дней Груня выловила Никиту с утра пораньше и потащила к реке. Она выглядела напуганной, поэтому Никита сразу насторожился. На берегу было пусто: ни людей, ни скотины.

— Ты никого не видишь в воде? – прошептала Груня.

— Утопленник, что ль? – вздрогнул Никита.

Груня ответила не сразу.

— Не знаю, я не поняла.

— Ну и хорошо, нечего такое разглядывать! Пошли провожу. Потом дойду до причала – скажу, чтоб с удочками осторожнее были и присматривались к воде.

Река тогда никого не принесла, но Груня не удивилась: она-то видела движущуюся фигуру! Движущуюся по своей воле, а не влекомую течением.

Но самыми странными в то лето оказались Грунины сны. Аккурат на именины, на Аграфену Купальницу, ей начала сниться женщина – необычно красивая, словно царевна из сказок, но в то же время будто и знакомая. Женщина улыбалась, протягивала Груне руки или расчёсывала длинные густые волосы цвета выгоревшего льна.

Груня всегда тревожилась из-за ярких снов: она боялась спутать их с явью и навсегда исчезнуть или забыться. Поэтому с появлением в них красавицы навязалась помогать отцу и в кузнице, чтобы после спать крепко-крепко. Это помогло: женщина перестала сниться ещё до Ильина дня, а позже в череде уборочных забот Груня позабыла и о ней, и о незнакомой песне, и о странном видении в воде.

Следующим летом Груня вспомнила обо всём этом. Пришлось.

3.

И в нынешний год май выдался жарким, но на этот раз природа смилостивилась и на вторую неделю зноя послала земле дожди. И люди, и животные, и травы, казалось, выдохнули и начали жадно впитывать влагу.

Как только череда ливней прекратилась, Михаил засобирался в город. Провожая отца, Груня увидела, как прощается со своим Никита. Груню это удивило: Алексей Митрич был уже старик и в последние годы бóльшую часть времени проводил, работая во дворе. Вне дома она видела его разве что в церкви и на кладбище.

То, что повод для отъезда был серьёзным, Груня поняла по лицу Никитки. Не желая его отвлекать, она скрылась в доме. Вскоре стукнула калитка.

— К сватам поехал, – с порога бухнул Никита.

Уточнять, кого решил женить Алексей Митрич, смысла не было: Никитка единственный был несемейным.

Груня давно не видела друга таким злым: стиснутые челюсти, казалось, мешали говорить, а сам он был напряжённым, как перед прыжком в реку с моста. Едва глянув на Никиту, она поспешила подать ему копорского чаю с ромашкой и душицей. Никита осушил кружку залпом, но Груня успела увидеть, как дрожит его рука.

— Ты их знаешь?

— Нет. Слышал только, что из соседней деревни и что девка засиделась. То ли болезная, то ли ещё что. Потому и приданое ей дают немалое, мои уже завидуют.

Никита сжал кулаки. Груня села рядом на лавку.

— Как подкову на ярмарке..

— Именно! А когда я сказал, что хочу на тебе жениться, получил по шее.

— На мне?!

Груня удивилась: жениться на дочке кузнеца? Даже будучи незавидной невестой, она понимала, насколько это странная идея. Почувствовав, что краснеет, Груня отодвинулась в тень.

— Ну а на ком ещё? – ничего не заметив, серьёзно ответил Никита. – Я тебя всю жизнь знаю и вижу, какая ты.

— Какая я.. – повторила Груня. – Бабка с тётками говорят, что такую неумеху, как я, никто в своём уме замуж не возьмёт.

Сама того не желая, Груня так ловко изобразила речь Ольги, что Никита рассмеялся, – и с Груниной души тотчас свалился камень.

— Ничего себе неумеха! А кто в четверг рыбный пирог мне состряпал, что я до сих пор вспоминаю? К вам во двор точно никто не заходил, чтобы сделать его за тебя!

Никита не лукавил, нахваливая Грунино угощение. С малых лет она умела приготовить кашу из топора, да такую, что всегда хотелось попросить добавки. Однако повторить её стряпню почему-то ни у кого не получалось: сколько бы Груня ни стояла рядом с Ольгой, тётками или их дочерями, подсказывая, что делать, приготовленное годилось только на корм свиньям.

— Так что всё с тобой в порядке!

Но Груня понимала: что бы ни говорил сейчас Никитка, поступит он так, как велит отец. Поэтому, хоть слова его и были приятны, Груня постаралась забыть их сразу же, как за другом закрылась дверь.

Дневные заботы отвлекли Груню от грустных мыслей, но те вернулись, едва солнце потянулось к горизонту. Сидеть в четырёх стенах одной стало совсем невыносимо, и Груня пошла туда, где ей всегда было хорошо, – на берег.