Страница 78 из 109
Глава 3 СГИНУВШИЕ
Как завечерело и закатное зарево полилось через кроны алыми и оранжевыми отсветами, разжались когти марева. И девки, наевшиеся, навеселившиеся вдосталь, поклонились берёзкам напоследок и ещё раз закляли мавок уходить в леса, подальше от доброго люда, поближе к чаще, куда хороший человек не станет соваться.
Ганна перемешала остатки еды с землёй и мхом, а после взяла под руку Настю и пошла прочь вместе с остальными. Не дело это – засиживаться до темноты, так ведь и силу нечистую прогневать можно.
Снова проступила впереди родная околица, и повеяло оттуда теплом и зацветающим житом, будто оказалась меж полем и порогом дома. Пропал туман, увёл за собой чужой девичий хохот, отголоски навьих и прочие следы иного мира. Сошлись их пути всего-то на денёк, чтобы снова разойтись, как две ниточки на полотне Параскевы Пятницы: одна красная, полная соков, трудов, заговоров, другая чёрная, тонущая в забытьи.
— Што там? – Настя испуганно глянула на околицу. – А ну, йдём!
Не пошли они – побежали, обеспокоенные. У края деревни-то целая толпа собралась: мужики, бабы, да и староста, Иван, из хаты вышел – и все о чём-то переговаривались, спорили, на них странно косились.
— Што сталось? – не выдержала Ганна.
— Богдан с мужиками пропав, – мрачно отозвался Иван. – Пошёл за вамы в рощу – и пропав.
— В рощи никого, крим нас, не було! – хмыкнула Настя. – Хрыстом Богом клянусь!
О том, зачем мужикам в берёзовую рощу идти понадобилось, Ганна постаралась не думать. Теперь уже не сыщешь. Недаром марево клубилось такое, что и соломенные крыши мазанок запрятало, и все крики поглотило. Стало быть, далеко нынче Богдан – там, за завесой.
— Надо идты, искать! Негоже их там бросать, – заговорили мужики.
— Куда – в рощу? У Великодню ночку?! – заохали бабы.
— А што? Тоже, найшлы кого пугаться – дивок лисных! Што лисна, што не лисна – кулаком погрозы – и всё!
И прочие стали кивать, кто-то за палицей потянулся. Ганна поджала губы и едва сдержала внутри страшные слова, что грозились рассыпаться, как горькие травы. Лишь головой покачала и прижалась к Насте – а та вскинула горделиво голову, поправила венок.
— А йдить! – Иван махнул рукой. – Он туда, там ваша роща.
Закричали бабы ещё громче, стали было отговаривать его от такого решения. А Ивану что? Развернулся и пошёл себе к дому. Уж он-то был поумнее прочих, знал: кто нечисть нынче разгневает, тому несдобровать.
Ложился закат на плечи, стелилось солнце по кустарникам, мелькало в зазеленевших ветвях, окрашивало белоснежные яблони. И венки девичьи тоже светились багровым, будто кто-то живой огонь вплёл.
— Йдём, по домам пора. – Настя потянула Ганну за руку. – Неча тут оставаться.
И впрямь. Кто знает, что придёт в голову мужичью? Они-то вроде топтались у края деревни, да переступить через него не решались. Посматривали на берёзки, на синюю Горынь, кулаками махали и сыпали угрозами – а подойти поближе не решались. Уж ночью-то и подавно не пойдут.
А девкам что? Пошли дальше по деревне гурьбой, пряча радость и недавнее веселье. Негоже улыбаться, когда многие без кормильцев остались, а по воздуху разливалась скорбь, тягучая и тяжёлая. Теперь уже не хохот и пляски, а плач и проводы. Эх, лишь бы мать с отцом не упрекнули! А то скажут ещё, мол, нечего было ходить к мавкам, беду смехом кликать.
— Как думаешь, Настусю, – призадумалась Ганна, – наша в тому вына? Може, не надо ходыть туда?
— Тьфу на тебе! – возмутилась она. – Богдан – скотына така, што и не жалко. Ни за што не повирю, што он для доброго дила за намы пишов.
— А всё ж – Божа людына!
Да, говорили о нём всякое – что пьяницей был, что жену до смерти избил, что за девками увивался то на речку, то в баню, что в поле мог навалиться, как боров, когда поблизости никого из отцов и братьев не было. Хитёр, сволочь! Оттого бабы и боялись друг от друга отходить. А всё же – человек, душа христианская. Надо бы свечку за него поставить, если не воротится.
— Людына, може, Божа, только рожа непрыгожа, – передразнила её Настя.
— Злая ты.
А ей что? Засмеялась лишь и приобняла Ганну так, что аж венки соприкоснулись и чуть не съехали с голов. Пришлось наспех поправлять.
За чужим оплетнем закричала сорока, виляя сине-чёрным хвостом. Раз – скакнула с груши на сливу, два – развернулась и повела клювом, выискивая, чем бы поживиться. Зашуршало и в кустах. То ли ёж бежал, то ли домовик решил за огородом приглядеть.
Как бы там ни было, Ганна и Настя, перекрестившись, тут же отошли на шаг и завернули к своим домам – вон они, стоят дымятся. Наверное, и родители уже заждались..
— Штоб там не було, нема в том нашой выны! – напоследок сказала ей Настя, прежде чем попрощаться. – Не думай о том, кумушко, а то взаправду биду наклычеш.
Ганна постояла-постояла – а затем развернулась и пошла к себе. Как же тут не думать, когда и в голове оно вертится, и на языках чужих, и от рощицы, кажется, погибелью тянет, стылой землёй и гнилыми яблоками пахнет. Эх, лишь бы обошлось! А то ведь всякое бывает, по весне-то как раз заложные и приходят, ищут, кому бы отомстить за долю страшную, незавидную.
«Боже-Боже!» – ещё раз перекрестилась Ганна, шагая за родной оплетень.
Ничего! Полынью углы обсыпет, свечку в красном углу зажжёт, зёрнышки льна у порога оставит – и тогда точно не сунется, будь он хоть трижды заложный.