Страница 64 из 109
Вот уже ушла бабка, набрав в узелок пирожков в дорогу, и след её простыл, а Мария так и сидела на лавке, словно встать не могла. Сердце было не на месте. Верила старухе – и не верила. Но и забыть её слова никак не получалось.
Вечером мужики с мельницы пришли – на стол собрала, накормила их, но про гостью незваную ни словом не обмолвилась.
С тем и спать легли.
Напрасно Мария ждала, зря надеялась – муж, Прокофий, не обнял, не приласкал, даже и не спросил ни о чём. Видать, утомился за день! Поворочался, спину больную потёр, отвернулся к стенке да и захрапел.
«Ну что ж, – думает жена, – значит, так тому и быть. Завтра судьбу испытаем – корягой мне старой корячиться или поцвести ещё? Как люди говорят: бог не выдаст, свинья не съест».
* * *
Затемно проснулась Мария, в платок закуталась, корзинку взяла для отвода глаз и на болото отправилась.
Всю деревню прошла, за околицу вышла – и по тропинке в лес.
В лесу темно, хоть глаз коли. Хорошо ещё, Мария там каждый пенёк с детства знает. Вот стоят осинки, в лунном сиянии так и серебрятся и листочками трепещут. А вон три большие берёзы вместе выросли, обнявшись, как сёстры, – там раньше деревенские девчонки тайные свидания назначали, пока одну, по слухам, леший к себе на подворье не уволок. Вправду то леший был или человек лихой – так и не дознались, но ходить в лес по ночам перестали.
Идёт Мария мимо тех берёзок, не задерживается, не оглядывается даже. Дальше тропинка кончается. Но дорогу она знает. С полверсты вдоль оврага пройти, на пригорок взобраться, с пригорка скатиться.. а дальше куда?
Вот она поднялась на холмик, спиной к стволу сосны прислонилась и вдаль вглядываться стала.
Летом светает рано. И уже за спиной заря занимается. И видно, что впереди – низинка, сплошь папоротником заросла, а там дальше и болото гиблое раскинулось. Где-то там, в болоте, если старухе верить, волшебный цветок-горицвет должен цвести.
Ну а если не верить – тогда зачем она сюда пришла?
«Дура ты, Машка, дура, – подумалось ей вдруг. – Нет никакого цветка. И чудес не бывает. Судьбу не обманешь».
Как вдруг видит она: вдали – там, на болоте – сияние разгорается, ярче самых ярких церковных свеч. В городе на праздник точь-в-точь такие огненные шары запускают: торговцы на ярмарке их называют бенгальскими огнями.
Бенгальский или ещё какой, а только полыхает этот огонь всё жарче, но с места при этом не сходит и ничего вокруг не поджигает. Потому что это не огонь, а как раз цветок и есть. На высоком стебле, в человеческий рост, чтобы издали было видать.
Глубоко вздохнула Мария и стала с горочки спускаться. Идёт по пояс в папоротниках, собственных ног не видит. А огненный шар как будто даже повыше поднялся. Горит, и переливается, и как будто даже крутится, и искры вкруг себя разбрасывает.
Под ногами захлюпало, и ноги враз промокли. Но наша Маша к болоту привычная: заранее в подлеске длинную палку выломала. Идёт, перед собой глубину щупает да заодно по траве этой палкой хлещет, чтоб на змею ненароком не наступить.
А змеи тут как тут. Длиннющие чёрные гадюки на мшистой кочке лежат, сбились в клубок, как весной, и шевелятся, так что даже не понять, сколько их. Вытянули головы и шипят по-кошачьи. И глаза у них красным светятся.
Отродясь Мария не встречала таких гадов. Задрожала вся, попятилась и палку перед собой вытянула.
Но кое-как сдержалась, назад не повернула, со всех ног не побежала – хоть и очень хотелось.
— Зря вы шипите, змеи подколодные, – говорит. – Не боюсь я вас. Надоело мне всего пугаться, перед кем попало пресмыкаться. Сделайте милость, дайте дорогу к цветку волшебному. А если уж вы такие гады – жальте, не жалейте. Мне терять нечего.
Странно: притихли змеи. Будто устыдились. Соскользнули с кочки и исчезли.
И пошла Мария дальше.
Осталось до горицвета не больше сотни шагов, а только не пройти их никак. Открылась впереди чёрная промоина, где кувшинки цветут. Листья у них круглые, как блины. А на листьях лягушки расселись – сами толстые, глаза лупатые.
— Помогите мне, лягушечки, – просит Мария. – Скажите, как трясину перейти? Мне к горицвету надо. Вон он, рядом, – а до него не допрыгнешь, не дотянешься!
Не говорят ничего лягушки. Смотрят на Машу и квакают хором, будто хохочут, вот-вот животики надорвут.
— Смейтесь, смейтесь, – говорит Мария. – Слишком долго надо мной все смеялись, доброты моей не ценили. Но если правду старуха сказала – сорву я горицвет, и желание моё сбудется. А если наврала, то я лучше сама в болоте утоплюсь. Мне тогда всё равно будет.
Примолкли лягушки. Сидят моргают. Махнула Мария рукой:
— Эх вы, глазастые. Ничего-то вы не смыслите. Вот и я полжизни прожила, а куда шла? Зачем? По сей день не пойму.
Лягушки переглянулись. Переквакнулись. Собрались в кучу – и в два счёта из листьев кувшинных широкую дорожку выложили. Да не просто дорожку, а целый мостик через чёрную промоину. А сами лапами показывают: сюда ходи.
Маша только головой покачала. Ступила на дорожку, а палку наготове держит. Шаг сделала, другой – да так и побежала по листьям через болото.
По сторонам не смотрит, и хорошо, что не смотрит. Из тёмной воды чьи-то руки тянутся, чьи-то головы лохматые торчат. Глаза чьи-то светятся, как гнилушки. Известно чьи: мавки это болотные. Только запнись, только оглянись на них – к себе в трясину и утянут. Защекочут, замучают, а кого и на куски разорвут.
— Иди лучше к нам, к нам, – бормочут невнятно. – Для тебя уж и место готово..
Провожают Машку глазами, острыми зубами щёлкают. А горицвет – вот он, уже рядом.
Вблизи он ещё прекраснее, чем издали. Горит, и светится, и сверкает, но не жжётся и даже глаза не слепит. Стебель толстенный, красный, а листья золотые. Широкие такие и резные, как у папоротника – того самого, что в ночь на Ивана Купала цветёт, как девушки верят. Хотя никто купальского цветка своими глазами не видел.
Протянула Мария руку, взялась за стебель – а сломать и не может. Рука не поднимается такое чудо погубить.
А горицвет задрожал слегка. И к Маше склонился.