Шёпот берёз

Мария до боли прикусила нижнюю губу. И вроде столько лет в профессии – а всё равно дыхание перехватывает каждый раз, когда случается подобное. И слёзы давят горло. Проклятый выбор, тяжёлый! В груди от него огнём потом горит. Потому, наверное, люди свои протоколы да инструкции и придумали.. Чтобы с ума потом не сойти от вины да бессилия.

Мишка этот ещё, сопляк неразумный.. Точно так же хватал её украдкой за рукав полчаса назад, когда старшие спускались вниз, в вестибюль.

— Спасите Настеньку, госпожа ведьма, – шептал юный оборотун с жаром, и в глазах его стояли тяжёлые испуганные слёзы. – Я отплачу чем захотите, пусть боги меня слышат! Мне самому без неё не жить потом..

Но как спасти, если Настю уже судороги колотят? И упрямая ведь, не подписала согласие на хирургическое вмешательство. «Дайте слово, что спасёте сыночка» – и хоть ты тресни! Вот что с дурёхой делать? Помрёт – косолапые ей голову оторвут.

Да и чёрт с ними, с косолапыми. Жалко девчонку. И юного папашу-балбеса жалко. Любовь ведь не выбирает, когда приходить, особенно первая. И бьёт с размаху по голове, отключая все доводы разума. Особенно у тех, чьим разумом заправляют одновременно человечье естество и звериное. Дураки, ну какие же дураки!..

И Мария не смогла. Сломалась. Дрожащими руками расстегнула ворот халата и достала крохотный хрустальный флакон на цепочке. В тусклом свете ночника он заискрил золотом.

Последняя её надежда оздоровиться. Живая вода, собранная с листьев «бабьего дерева». Заговорённые особым образом травы. Щепотка алмазного порошка, самого крепкого в мире минерала. Чуточка ворожбы.. Она столько лет к этому шла, неужто не выгорит? Да, не хватало нескольких капель, ещё бы год подождать – но то ей, взрослой бабе. А юной девице хватит с лихвой.

— Пей, – резко ткнула она флакон в дрожащую ладонь девчонки. – И не спрашивай, что внутри, а то передумаю, поняла? Пей – и спасёшься, с дитём вместе.

И торопливо вышла, чтобы не видеть, как заветная мечта сбывается у другой женщины – ценой её последней надежды.

* * *

Ночь укутала больницу туманным покрывалом. Спали пациентки гинекологического отделения, сладко посапывали дежурные медсёстры на посту. Улыбалась во сне девчонка из платной одноместной палаты, поглаживая округлый живот. Дремал, прислонившись головой к краю её кровати, сидящий прямо на полу оборотун Мишка. Мог бы на диванчике рядом вытянуться, так нет же, к любимой поближе захотел, чтобы за руку держать. И больше ничего не бояться.

Хорошо, что никто из персонала его не заметил – заклятие наложенное мешало.

Мария Ивановна закрыла дверь, прошла в пустой вестибюль, нацедила кофе из автомата, вышла на крыльцо внутреннего дворика и без сил опустилась на ступеньки. В жухлой нестриженой траве пели сверчки – совсем как дома, в лесу. Хотелось плакать навзрыд, да чего уж теперь..

— Ничего, зато дети живы.. все трое, с Мишкой– дурнем, – тихонько прошептала она в темноту и всхлипнула.

На плечо ей вдруг легла тяжёлая ладонь, и Мария вновь замерла, ведьминым чутьём ощущая рядом присутствие могучего зверя.

— Правда твоя, – вздохнул старый Потап, усаживаясь рядом. – Не прячь глаза, знаю я, чем ты пожертвовала. Лет пять укрепляющее зелье готовила, не меньше?

— Семь, – глухо отозвалась она. Ох уж этот Серый Господин, небось всему лесу растрепал. Зря не прокляла тогда.

Медвежий царь помолчал, глядя в сгущающиеся сумерки, и вдруг спросил:

— Зачать не можешь?

Мария Ивановна тоже помолчала.

— Могу, – сказала она наконец треснувшим голосом. – Выносить до срока не могу.

Мужская рука на её плече дрогнула.

— Эх вы, ведьмы городские, фиалки нежные. Летаете выше облаков, лечите любую хворь, да только себе помочь не можете, мечетесь туда-сюда.. К бабке-то чего на поклон не пошла?

— Не поможет мне бабка, сколько ни кланяйся. Даже если бы хотела. Современная медицина тоже не поможет. Я.. пыталась. Коллеги говорят, возраст уже. И переживаю много. А как не переживать? Бабке что, она новую сироту возьмёт. Меня не вспомнит, как и остальных.

— Паскудство какое. – Старик поморщился. – Сироту пригреть – дело богоугодное, но ведь она вдвойне больше в любви нуждается. Настенька вон, как про Мишкину суть узнала, даже не испугалась. Вы, говорит, дружные и добрые, не верю, что навредите. Меня, говорит, мамка по пьяной лавочке колотила, а папка один раз за топор взялся, мне после этого никакой дикий зверь не страшен..

— Вот почему?! – Мария едва не вскочила с места. – Почему у таких дети рождаются, как горох из стручка, только ловить успевай, а у меня?..

— Сядь. – Медвежий царь бережно, но настойчиво вернул её назад. – Не тебе судить, Маруся, кому рождаться, а кому нет. Настя родилась, чтобы Мишку встретить. Для счастья, стало быть. Так боги распорядились.

— А я тогда для чего? Бабкины травки с места на место перекладывать? Других лечить? Чтобы потом про меня и не вспомнил никто, кроме пары пациенток? Или многого прошу? – Она всхлипнула. – Я же просто хотела, чтобы не одна.. чтобы кто-то свой был, родной. А теперь новое зелье не успею собрать. Мне уже за сорок будет, я и сейчас-то выносить не могу, а уж потом..

Нет, всё-таки не сдержалась, заплакала тихонько.

А царь Потап, самое грозное существо во всех окрестных лесах, вдруг аккуратно и бережно сдвинул ладонь ей на макушку и начал поглаживать.

— Не реви, Марусенька. Наш род никогда твою жертву не забудет. В пятницу машину за тобой пришлю, к нам в чащу поедешь. В понедельник назад отвезём.

— Зачем в чащу? – напряглась Мария.

— Ну, берёзовой водой не поделюсь, косолапым она без надобности. Вот только в наших зачарованных краях тоже волшебства всякого вдоволь водится, – туманно ответил старый Потап – и вдруг улыбнулся.

Марья аж плакать перестала.

— Золотые озёра, дающие телесную могуту даже самым больным и немощным жителям Той Стороны?! – ахнула она. – Но ведь вы же не пускаете туда чужаков с начала времён! А людей тем более!