Шёпот берёз

Слово моё царское..

Последний посетитель, вошедший в кабинет, был стар, но широкоплеч и высок, как былинный богатырь. Рыжина волос на висках отливала серебром, глаза густого чайного цвета смотрели цепко, внимательно. И борода с усами – точно листья осенние на ярком свету.

Мария Ивановна, заведующая отделением, едва не приросла к стулу.

Не зря сегодня тревога маяла с раннего утра, присосалась холодной змеёй к сердцу, не давала покоя. Хотя что могло пойти не так? Она руководитель гинекологического отделения краевой больницы. За плечами – лучший университет страны, ординатура, стажировки в крупнейших столичных клиниках, лекции профессоров из-за рубежа. Квалификацию на днях подтвердила. Проверки от Минздрава на этот сезон закончились..

Чего ей это однажды стоило – одним богам ведомо. До сих пор сердце со страху заходилось от воспоминаний, как стояла много лет назад перед бабкой и её избой на курьих ногах и вопила так, что верхушки деревьев качались:

— Не буду я при свечах зелья варить! Столетиями сидим в глуши, границу между мирами охраняем, а когда в последний раз исцелили кого-то достойно?! К людям уйду! Они одной пилюлей могут вылечить семьдесят типов лихорадки! Ежели сердце забарахлит – грудь разрежут и новое вошьют! А мы тут в болоте мхом зарастаем со своими травами да поганками! Хватит, надоело!

Бабка тогда побледнела, аж руки затряслись. Но справилась с чувствами и спокойно сказала:

— Не блажи на весь лес. Иди, кто тебя держит. Но беда случится – назад не просись: ты выбор сделала, сама по себе теперь. Новую внучку возьму, уж сирот во все времена хватало. Поди, не будет скотиной неблагодарной вроде тебя.

Поначалу Мария думала – всё, свобода. Сменялись они, дочки-внучки-правнучки, и все Марьи Ивановны, чтобы не путаться, а вот бабка всегда была, неизменно на страже мира живых и мёртвых стояла. Могла отшептать любую болезнь.. когда-то.

А теперь род людской поумнел, науку изобрёл всяческую. Не всегда себе во благо, ну так что ж? Можно подумать, у жителей Той Стороны разума во все времена водилось с избытком. Но и они уже благами людской цивилизации пользовались. Кто-то и машину завёл, и домину в самой чаще отгрохал – с телевизорами в каждой комнате. Смех и грех, как дети малые!

Уже и деревни людские стояли без покосившихся халуп со скотиной, что зимует в одной комнатушке с хозяевами, а с хоромами двухэтажными, да с фонарями, что от солнца светом напитываются, да с магазинами, домами культуры, с библиотеками. А в тех библиотеках не только книжки, но и компьютеры.

Долго ли потомственной ведьме подобную диковинку освоить? Год побегала тайком от бабки, потом втянулась. Ещё и книжек прорву перечитала. Особенно те ей понравились, где показывали, как тело человеческое устроено. Такое оно затейливое оказалось, такое хрупкое. А люди его штопали, перекраивали – и тем самым спасали от больших бед. Наука помогала там, где не справились бы ни травки, ни их родовая волшба.

Потому и ушла Мария, не оглядываясь. Знала, что так будет, потому и денег с заговорённых кладов насобирала да подкопила заранее. Притворилась обычной сироткой, заворожила сначала тёток в паспортном столе, затем комиссию в университете и поступила в медицинский – по новёхоньким документам, сказав, что старые потеряла при переезде. И золотишко тем же макаром меняла потихонечку. На жизнь хватало, на стажировки у иноземцев – тоже. Обрезала длинную русую косу по плечи, заменила шитый наговорённой нитью сарафан на деловой костюм, забыла про оставленные в бабкином доме дырявую ступу с кривой метлой. Зачем они, когда есть поезда, а ещё самолёты, из которых земля кажется совсем маленькой?

Но земля звала назад, живая, горячо любимая. И не выдержала однажды непутёвая внучка Яги – вернулась в городок, что на краю родного леса стоял. Устроилась в больницу, дослужилась до заведующей отделением за семь лет. Иначе и быть не могло – баба толковая, расторопная, законы знает назубок, любые лекарства с оборудованием в Минздраве выбить способна.

А что министру последнему сердечный приступ устроила прямо на рабочем месте – так нечего было воровать и премии медикам урезать. Пусть ещё докажут, что она ведьма!

Пациенты её любили. Сначала простые земные женщины с такими же нехитрыми, но коварными болячками. Вроде здорова баба, а понести не может. Или может, да только зреют в ней вместо детишек опухоли огромные. И что делать? Вот и лечила потихоньку. Кого таблетками да уколами, а кого и словом заветным.

А когда пошла о ней слава за пределами города – начали приходить и с Той Стороны. Тоже свои, а куда деваться? Кровь – не водица. Этих принимала во время тихого часа, когда всё отделение, включая персонал, крепко спало под воздействием ворожбы. Ничего, здоровее будут.

Ночь – время нечисти. Пляшет она во тьме, визжит, путников смущает, около деревень воет пронзительно. Мавки парней да девиц на речках щекочут, кикиморы молоко в домах воруют. Всё как встарь. Только в центр города не лезут, боятся. На окраинах шалят.

Потому Мария себе квартиру в самом центре и купила. Ибо ночью ей хотелось спать, а не на шабашах плясать, подол выше головы задирая. А гостей с Той Стороны принимать не хотелось тем более. Их и днём по самую маковку хватало.

Больница тоже рядом с лесом стояла, но в её вотчине не озоровали. Наоборот – крались тишком, укутанные пологом-невидимкой, чтобы людям на глаза не попасться. Кланялись у входа. Вон лесовик сегодня явился – пень-колода дубовая! Намусорил прелой корой, натряс мхами по всем углам кабинета. Но в ответ на рассерженное шипение доктора лишь стыдливо опустил светящиеся глаза-гнилушки.

— Короед замучил, – проскрипел он, утирая смоляные слёзы. – Помогай, Марья, бабка твоя только руками разводит, не могёт справиться. Давай дуст свой иноземный, на всё согласен.

Человеческими методами исцеления нечистые поначалу брезговали. Пока однажды молодая ведьма в белом халате не спасла от смерти одного из сыновей Серого Господина. Парнишка сдуру сожрал в кафе на трассе у Шишкиного леса вкусно пахнущий гамбургер с обжаренной до хрусткой ядовитости картошкой и едва не ушёл к предкам за Кромку. Встали хищнику блага цивилизации поперёк горла, и такое бывает.

Ведьма, по воспоминаниям лесных очевидцев, обозвала стонущего юнца за глупость «поносными словами» прямо при отце, затем изрекла сурово: «Хорошо хоть, совершеннолетний. В отделение соседнее положу, панкреатит лечить будем. И только посмей сбежать до выписки или перекинуться в палате и людей напугать: поймаю и хвост оторву!»