Отвергнутая

Шура закричала так, как будто с неё сдирают кожу. Прохор разволновался, прижал ладонь к дрожащим губам. Там, за шторкой, в эту самую минуту жена мучилась, давая жизнь его сыну, его кровинушке, продолжателю его рода. Сердце сжалось от этой мысли, а потом забилось быстро-быстро.

Прохор выбежал на улицу, судорожно втянул в себя воздух, густо пахнущий весной и со всех ног побежал к родительскому дому. От волнения он то и дело поскальзывался на тонком ледяном покрывале, которым за ночь покрылась растаявшая тропка. Добежав до дома родителей, он громко постучал в окно. Увидев сквозь стекло сонное лицо матери, которая второпях поправляла лохматые со сна волосы, он радостно прокричал на всю улицу:

— Отец, мать! Поднимайтесь, сони! Шура вам внука рожает!

— Уже? – удивлённо пробормотала Ираида, высунув голову в открытую форточку.

— Уже! – крикнул Прохор, выбегая со двора и направляясь к дому тестя и тёщи. Оповестив родных, Прохор, не дожидаясь, пока они соберутся, побежал обратно к дому, проверить, как там дела. Но как только он ступил в сени, сердце его дрогнуло – из дома слышались такие душераздирающие вопли, каких он в жизни не слыхал. Шура кричала от боли. Только боль её вряд ли была телесной. Что-то плохое случилось, пока его не было. Прохор быстро скинул в сенях фуфайку и вошёл в жарко натопленную избу. Голова закружилась от острого запаха крови, которая растеклась по полу.

— Я сделала всё, что могла. Не дышит. Мёртвую ты её выродила, – услышал Прохор слова повитухи Дарьи.

А потом Шура снова завыла – так, что у Прохора зазвенело в ушах. На ватных ногах он вошёл в комнату. Шура даже не взглянула в его сторону, она всё ещё лежала на окровавленных простынях, расстеленных на полу. Повитуха подняла на Прохора бледное лицо и указала рукой на маленькое синее тельце младенца, лежащее на столе.

— Шура мёртвую девочку родила. Крепись, Прохор, – сказала она и вышла на кухню.

Прохор подошёл к девочке. Она лежала на одеяльце, беспомощно раскинув по сторонам длинные худые ручки и ножки. Он сначала сомневался, но потом взял дитя на руки. Девочка была такая крошечная, что поместилась бы вся в его ладони. Он аккуратно прижал холодное тельце к груди. Из глаз его покатились слёзы.

Девочка была холодная, и этот холод пробудил в душе Прохора воспоминания, которые он похоронил на дне своей души. А ещё он вспомнил данное когда-то обещание, и внутри него всё вздрогнуло. Он склонил голову над младенцем и прошептал:

— Отдай мне её, Василина! Отдай, если я тебе был хоть немного дорог!

Он взглянул в синее сморщенное личико и коснулся губами холодного лобика своей новорождённой дочки.

— Я исполню своё обещание, я назову её Василиной, – сказал Прохор, глядя на ребёнка.

На несколько секунд он замер с девочкой на руках, а когда уже собирался положить её обратно на стол, понимая, что всё бесполезно, то вдруг почувствовал, как маленькое тельце вздрогнуло. Лёгкие младенца с булькающим звуком расправились, из маленького ротика вылилась вода, которая не давала ей дышать. Малышка тут же сморщилась от боли, покраснела и закричала.

Громкий крик наполнил дом жизнью, рассеял горестную тьму, которая уже поползла отовсюду, из всех углов и щелей. Шура сначала замерла, не веря своим ушам, а потом взглянула на Прохора, в чьих руках живая девочка краснела, надрываясь от крика, и отчаянно колотила ручками и ножками. Повитуха, подбежав к Прохору, схватила девочку, ловко запеленала её и поднесла к Шуре, чтобы та приложила дочку к груди.

В это время на улице послышался шум – это пришли родители Шуры и Прохора.

— Родила? – с порога спросила взволнованная Ираида.

Прохор кивнул, и обе новоиспечённые бабушки заохали, а Ираида вытерла слёзы, набежавшие на глаза.

— Ну что, крепок ли внук? – спросил Иван, хлопнув зятя по спине.

— Девочка, – ответил Прохор, пряча за спину дрожащие руки.

— Девочка – тоже хорошо. Тёзка мне, значит, будет. Ирочка! – воскликнула Ираида и строго взглянула на разочарованных мужчин.

Из-за шторки послышался очередной громкий крик новорождённой, и повитуха, бросив окровавленные простыни в печь, разрешила родителям зайти к Шуре.

* * *

Вечером Шура покормила и уложила девочку, а сама прилегла в постель рядом с Прохором, обняла его крепко.

— Как ты это сделал, Проша? Как спас её? Ведь она мёртвая была, я сама видела. Дарья как только не пыталась её оживить, всё без толку было.

Прохор пожал плечами, улыбнулся смущённо.

— Я ничего не делал, просто взял её на руки. А она как будто отогрелась от моего тела и ожила.

Шура положила голову на подушку и задумчиво посмотрела в потолок.

— Надо же, вчера ещё вдвоём были, а теперь уже трое нас: ты, я и наша Ирочка, – сказала она счастливым голосом.

— Шура, надо нам дочку другим именем назвать, – тихо сказал он.

— Это каким же ещё – другим? Всё же решили уже! – возмутилась Шура. – И родным уж сказали, что будет Ирочка.

— Подумаешь! Что нам родные? Поворчат да перестанут. Скажем, передумали, – ответил Прохор, пытаясь говорить с женой беззаботным тоном.

— И каким же именем ты её хочешь назвать? – недовольно спросила Шура.

— Василина, – ответил Прохор после некоторой задержки.

Шура поднялась с постели и взглянула на мужа убийственным взглядом. В комнате было темно, но Прохору показалось, что из её глаз посыпались искры.

— Василина? Ты хочешь, чтобы мою дочь звали Василина? Как ту, из-за которой ты был готов погубить меня?

Шура затряслась всем телом, а потом наклонилась к Прохору и принялась хлестать его руками по щекам и по груди.

— Не бывать этому! Не позволю! – закричала она.

Девочка проснулась от шума и принялась плакать, требуя внимания.

Шура бережно взяла из колыбели туго запелёнаную дочку и села на край кровати, обнажив грудь.

— Ирой назовём. Как раньше решили, так и будет, – тихо сказала она, качая девочку, и в голосе её было столько материнской силы и уверенности, что Прохор не посмел с ней спорить.

* * *

Молодые родители постепенно привыкали к переменам, которые приносят в семью новорождённые. Дочка Прохора и Шуры была на удивление спокойной и улыбчивой: днём она тихонько лежала в колыбели, агукала и болтала ножками, давая Шуре сделать все дела по хозяйству, а ночью спала крепким младенческим сном до самого утра.

Сама Шура, хоть и уставала с новыми материнскими заботами, но после родов очень похорошела: щёки её покрылись здоровым румянцем, а грудь налилась молоком. Прохор ловил себя на том, что иногда даже любуется ею.