Страница 34 из 111
И тут же старуха показала ей второго выродившегося младенца. Он был гораздо меньше первого: щупленький, слабый, жалкий. Казалось, и жизни-то в нём нет совсем.
— Тоже парень. Но на этого не смотри, слишком слаб, не выживет! – проговорила Упыриха и, обрезав пуповину ножом, положила второго новорождённого на стол рядом с его кричащим братом.
— Не смотри ты на него! Он не дышит даже! Дохлый совсем! – проворчала старуха и махнула рукой на неподвижно лежащего младенца.
Но Матрёна смотрела и смотрела на второго ребёнка, сердце её бешено колотилось в груди. Еле-еле она поднялась с пола и, шаркая ногами, подошла к столу. Второй младенец так и лежал без движения, весь синий, Упыриха не обращала на него внимания.
— На, покорми, – она протянула Матрёне кричащего мальчика.
— Обожди немного, – проговорила Матрёна.
Она взяла на руки крошечное тельце второго младенца и прижала его к груди.
— Маленький мой! Сынок! Не умирай!
Материнское сердце разрывалось от боли, из глаз текли слёзы. Матрёна вдруг почувствовала, как её руки налились жаром. Она грела ими своё дитя, не желая отпускать его от себя.
— Отступись от него, Матрёна. Дохлый он. Есть у тебя один – живой и здоровый, вот и хватит тебе! – недовольно проворчала Упыриха, качая кричащего младенца.
— Нет, бабушка, и этот будет жить. Я чую! Он будет жить! И вырастет прекрасным, сильным человеком! – ответила Матрёна.
— Ой, дура-дура!
Старуха положила первого младенца на стол и махнула рукой.
— Разбирайся с ними обоими сама. А я пойду посмотрю, из чего можно смастерить люльку.
Ведьма вышла из избушки, и Матрёна осталась одна с новорождёнными сыновьями. Первый мальчик уже посинел от крика, но никак не успокаивался без материнского молока. А второго, обмякшего, едва живого, Матрёна никак не могла выпустить из рук.
— Что же мне делать-то? Что делать-то? – всхлипнула Матрёна.
Голова её была тяжела и пуста от усталости и недосыпа. И тогда от собственного бессилия Матрёна закрыла глаза и запела:
Песня лилась из уст Матрёны, заполняла нежными звуками ветхую избушку. Кричащий младенец смолк, уснул, нахмурив белёсые бровки. А второй – тот, кого Упыриха считала мёртвым, отогрелся в руках матери, зашевелился и наконец тихонько запищал. У Матрёны от восторга перехватило дыхание. Она оголила грудь и сунула пухлый сосок в маленький ротик.
— Ешь, ешь, мой мальчик, мой милый сынок! Ешь, набирайся сил! Ты сильный, ты будешь жить! Я чую! Сердцем чую!
* * *
Когда Упыриха вернулась в избушку, поставив на пол две самодельные люльки, она увидела, что Матрёна спит на лавке, а рядом с ней сладко сопят два её сына. Старуха подвесила люльки к потолку и осторожно переложила в них обоих младенцев. После этого Упыриха склонилась над спящей Матрёной и, вложив ей в руки пучки сухих трав, начала шептать заклинания.
— Отдыхай, девка, набирайся сил. Измучилась, ох и измучилась! Ты мне нужна здоровой и сильной. Так что спи крепче, отдыхай!
Упыриха заботливо укрыла Матрёну одеялом, потом подошла к младенцам и долго смотрела на них: то на одного, то на другого. Взгляд старухи был тёмен и строг. О чём думала она, глядя на красные, сморщенные личики Матрёниных детей?