Черная рябь

Тётка Серафима замерла, на её лице появилось странное выражение – не то печаль, не то недоумение.

— Дело вот в чём, Матрёшка.. – медленно проговорила она, – ведьма Упыриха – твоя родная бабушка.

Матрёна открыла от удивления рот. Такого признания она никак не ожидала.

— Ты, верно, шутишь, тётушка? Или врёшь мне? – спросила она.

Но тётка Серафима покачала головой.

— Это всё чистая правда.

— Почему же ты раньше мне про это не рассказывала? – Матрёна пристально уставилась на женщину.

Та пожала плечами, нахмурилась и протяжно вздохнула.

— Матушка твоя не велела говорить.

— Но почему?

У Матрёны было такое чувство, будто дощатый пол поплыл под её ногами, будто весь мир вдруг взял и перевернулся с ног на голову.

— Ступай, Матрёна, к Большой горе, к Упырихе, родной бабке своей, – нетерпеливо сказала тётка Серафима, – ступай, пускай она тебе обо всём сама рассказывает.

Матрёна молча встала, подошла к окну. И тут из горницы послышались лёгкие девичьи шаги.

— Дочки проснулись. Пойду проведаю, да и сама оденусь. Утро уже, пора за работу приниматься.

Тётка Серафима задумчиво посмотрела на поникшие плечи Матрёны и жалостливо проговорила:

— Садись, Матрёна, за стол, попьёшь на завтрак киселя вместе с сестрицами. Но потом, будь добра, уходи отсюда. Я тебе больше ничем помочь не смогу. Извиняй.

Тётка Серафима ушла в девичью горницу, откуда вскоре послышались звонкие голоса сестриц. Тётка была её единственной роднёй, и она её гонит отсюда прочь как ненужную паршивую собаку.

Когда женщина вернулась в кухню, племянницы там уже не было. Она облегчённо вздохнула и принялась, как ни в чём не бывало, хлопотать у печи.

* * *

Матрёна снова, держась за живот, ползла по высоким сугробам – туда, где возвышалась над ровными еловыми верхушками, точно подрезанными ножницами по одной линии, Большая гора. Зимний день был ясен и суров, а живот Матрёны был тяжёл и тянул её книзу. Она часто останавливалась, чтобы отдышаться, но руки мёрзли, и ей приходилось ползти дальше, превозмогая усталость.

На этот раз избушка ведьмы показалась сразу – она стояла у подножия горы, вся припорошённая снегом.

— Бабушка Упыриха! Эй, бабушка Упыриха! – закричала Матрёна, остановившись напротив избушки.

Какое-то время всё кругом было тихо, ей даже показалось, что в избушке никого нет. Но вскоре старая ведьма распахнула дверь и замерла на пороге с недовольным видом.

— Опять ты? – спросила старуха, и в голосе её не было ни капли удивления. – Облюбовала мою избу? Или снова решила от бремени избавиться?

— Бабушка Упыриха, прошу, пусти меня к себе пожить, – жалостливо попросила Матрёна.

Но старуха покачала головой.

— Не проси, не пущу. А если пущу, то дорогую цену попрошу.

— Бабушка Упыриха, но я ведь твоя внучка.. – как на духу выпалила Матрёна. – Я всё знаю!

Сказав так, Матрёна вдруг испугалась. От волнения она отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает снег под ногами. На самом же деле она боялась взглянуть на старуху, боялась её реакции. В голове Матрёны закружились тревожные мысли. А вдруг она не поверит ей? А вдруг тётка Серафима обманула её и это всё неправда?

Тишина, повисшая между старой ведьмой и её незваной гостьей, угнетала, но вскоре Упыриха усмехнулась. Тогда Матрёна осмелилась поднять голову и посмотреть ей в лицо. Взгляд ведьмы был тёмный и спокойный, а на губах играла загадочная усмешка. Она развернулась и пошла обратно в дом.

— Стой, Упыриха! – закричала Матрёна. – Я твоя внучка! Разве ты не слышала моих слов?

Старуха остановилась и проговорила обернувшись:

— Не ори! Чего разоралась? То, что ты моя внучка, – это я и без тебя знаю. Но на житьё всё равно не рассчитывай. Жить я тебя к себе не пущу!

Матрёна опешила от такого ответа. Она молча смотрела, как старуха переступает высокий порог и заходит в избушку. Несколько минут она стояла у крыльца, глотая горькие слёзы, а потом неуверенно распахнула дверь и вошла следом за Упырихой, придерживая обеими руками внезапно потяжелевший живот.