Голос нации

Путь от Униан-да-Витории, до границы занял четверо суток. Четыре дня настоящего ада, растянувшегося в вечность. Паровоз, старый чугунный монстр, возвращенный из музея, часто ломался. Они стояли часами посреди серых, безжизненных полей, где ветер гонял пыль, и тогда вагон превращался в раскаленную печь.

Воды не давали. Жажда стала сводить людей с ума. Кто-то лизал конденсат со шляпок ржавых болтов, чувствуя вкус железа. Кто-то пытался мочиться в ладони, но мочи не было. Почки отказывали.

На третью ночь старик справа затих. Его бесконечное «небо упало» оборвалось на полуслове, сменившись хриплым, булькающим звуком. Тереза почувствовала, как его тело вздрогнуло в последней судороге и обмякло, навалившись на неё всей своей мертвой тяжестью.

Старческая голова упала ей на плечо. Изо рта, пахнущего гнилью, потекла вязкая слюна, впитываясь в ткань её куртки.

Она не закричала. У неё не хватало сил даже на отвращение. Она не оттолкнула его. Места не было. Если бы она его сдвинула, он упал бы на кого-то другого, началась бы давка.

Поэтому она просто сидела, подпирая плечом мертвеца, чувствуя, как он начинает остывать, становясь твердым, как дерево. Женщина использовала его как подушку. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что завидует ему.

Ему больше не нужно было ехать никуда. Его война закончилась. А её, продолжалась.

Когда поезд наконец дернулся и начал замедляться, издавая пронзительный, скрежещущий визг тормозных колодок, по вагону прошел звук, похожий на шелест сухих листьев. Это был выдох сотни легких.

— Uruguaiana, — прошелестело слово, передаваемое из уст в уста как молитва. — Граница.

Двери вагона с грохотом откатились в стороны. Свет. Даже серый, тусклый, профильтрованный через слой облаков, он резанул по привыкшим к темноте глазам так, что Тереза зажмурилась, и из глаз брызнули слезы. Свежий воздух, пахнущий широкой рекой, дымом костров и дизелем, ворвался внутрь, вызывая мгновенное головокружение и тошноту от переизбытка кислорода.

Люди начали вываливаться наружу. Буквально выпадать, как мешки с зерном. Те, кто мог ходить, ползли по головам, давя слабых. Инстинкт толпы, выбраться, вдохнуть, убежать.

Тереза с трудом разогнула ноги. Колени хрустнули, боль пронзила поясницу. Она уперлась руками в стену и с силой оттолкнула от себя труп старика. Он повалился лицом вниз, в ту самую жижу, в которой они ехали. Его открытый глаз теперь смотрел в грязный пол.

Женщина с мертвым младенцем осталась сидеть в углу. Она смотрела в одну точку, гладя сверток. Она не вышла. Она осталась в своём персональном склепе. Собственном аду.

Тереза спрыгнула на щебень насыпи. Ноги подогнулись, словно были ватными, и она упала на четвереньки, разодрав ладони о камни. Но тут же, рыча от злости на собственную слабость, заставила себя встать.

Вокруг было море людей. Тысячи. Десятки тысяч. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был забит палатками из полиэтилена, шалашами из картонных коробок, дымящими кострами. Это был не город, это был гигантский лагерь беженцев, чистилище перед воротами рая. Уругваяна, последний форпост Бразилии.

Здесь царили законы первобытного рынка. Тереза, пробираясь сквозь толпу, видела, как мужчина менял золотые часы «Rolex» на банку консервов. Как женщина предлагала себя группе солдат за канистру чистой воды. Как дети дрались за огрызок яблока в грязи. Воздух дрожал от смеси языков, плача и кашля.

Граница представляла собой зону боевых действий, только без активной стрельбы. Мост через реку Уругвай, Paso de los Libres, оказался перекрыт бетонными блоками, мешками с песком и спиралями колючей проволоки. На бразильской стороне царил хаос отчаяния, бурлящее людское месиво. На аргентинской, холодный, геометрически правильный порядок военного времени. Прожекторы, вышки, пулеметные гнезда.

Аргентина закрыла границы для свободного прохода ещё два месяца назад. Страна, ставшая аграрной сверхдержавой, боялась наплыва миллионов голодных ртов и эпидемий. Теперь мост открывался только для избранных.

Тереза медленно брела в очереди, которая не двигалась часами. Она видела, как бразильские солдаты, уставшие, в грязной форме, с пустыми глазами, лениво отгоняли тех, кто пытался пролезть без очереди, ударами резиновых дубинок.

— Назад! Соблюдать порядок! Проход только по квотам! Молодые женщины с детьми, врачи, инженеры!

Тереза прекрасно понимала, что стоять здесь, значит умереть. Ей нужно было действовать иначе. Она начала пробираться вперед, работая локтями, используя свою новую суперспособность, невидимость. Грязная, тощая, в мужской одежде, она сливалась с массой. Но когда кто-то пытался преградить ей путь, она поднимала глаза. В её взгляде горел такой холодный, злой огонь, что люди инстинктивно расступались. Это был взгляд хищника, который идёт к водопою.

Добравшись до первого кордона, она ощутила резкий запах хлорки.

— Sanitização! (Санобработка!) — кричал голос в мегафон.

Людей загоняли в коридор из сетки-рабицы и обливали из шлангов пенистым дезинфицирующим раствором. Вода была ледяной. Тереза сжала зубы, чувствуя, как химия щиплет ссадины на коже, но не издала ни звука. Смыть с себя поездную грязь было благом, даже таким варварским способом.

— Limpo (Чисто), — буркнул санитар в жёлтом защитном костюме, лениво проводя старым дозиметром вдоль тела Терезы.

Прибор издал пару щелчков.

— Следующий!

Дальше начиналось самое сложное. Фильтрация. Огромный ангар, бывший таможенный склад. Внутри стоял гул голосов и стук печатных машинок. Компьютеры берегли или не было сети. Десятки столов, за которыми сидели аргентинские офицеры миграционной службы и военной разведки Gendarmería Nacional.

Тереза стояла в очереди к столу номер 4. Её сердце билось о ребра, как птица в клетке, но лицо оставалось каменным. У неё отсутствовал паспорт. Он сгорел вместе с «Теслой» и той, прежней Терезой. У неё имелся только пистолет, который она благоразумно выбросила в сточную канаву перед КПП, и камень с дырочкой в кармане.

— Следующий! — рявкнул офицер.

Она подошла к столу и села на шаткий стул. За столом сидел капитан лет сорока. Безупречная форма, выбритое лицо, запах одеколона, всё это казалось здесь чужеродным. Его глаза были холодными и уставшими. Он видел тысячи таких лиц каждый день. Тысячи лжецов.

— Документы, — произнес он на испанском, даже не глядя на неё, перебирая какие-то бумаги.