Голос нации

Тереза взяла пистолет. Тяжесть оружия была привычной и успокаивающей.

— Спасибо, Куарай. За всё. За змею. За то, что не бросили.

— Ты хороший человек, Ара. Где-то глубоко внутри, под всей этой белой шелухой. Не дай городу снова убить это в тебе.

Он улыбнулся своей широкой улыбкой, развернулся и побежал трусцой обратно к лесу, растворяясь в сумерках.

Тереза осталась одна на пустом шоссе. Ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.

Она проверила магазин пистолета. Полный. Потом поправила рваную рубашку, сжала в левой руке камень-амулет, подаренный девочкой, и сделала первый шаг к тёмным силуэтам домов. Её путешествие продолжалось. Из зелёного ада она возвращалась в ад бетонный. И она ещё не знала, какой из них страшнее.

Город возник не как убежище, а как нагромождение угловатых теней. Апиаи, некогда гордившийся званием «Столицы ремёсел» и своими пещерами, теперь напоминал вымерший шахтёрский посёлок. Уличное освещение отсутствовало, так как электросеть Бразилии рухнула месяцы назад, и восстановлению в этой глуши не подлежала. Лишь луна, едва пробивающаяся сквозь плотную пелену пепельных облаков, заливала улицы мертвенно-бледным, рассеянным светом.

Тереза шла по обочине шоссе SP-250, сжимая в кармане рваных брюк камень-амулет, подаренный маленькой Поти. Её босые ноги, привыкшие за последние дни к мягкой подстилке джунглей, теперь горели от контакта с грубым, холодным асфальтом.

Воздух здесь пах иначе. Не прелой листвой и жизнью, как в лесу, а застоявшейся пылью, гарью от печного отопления и нечистотами. Запах цивилизации, которая разучилась смывать за собой.

Дома вдоль дороги стояли тёмными, с заколоченными или разбитыми окнами. На стенах виднелись граффити, эмблемы PCC (Primeiro Comando da Capital) и надписи: «Morte aos Gringos» («Смерть гринго»), «Fome» («Голод»).

Тереза поежилась. Холод пробирал до костей. Её рубашка, когда-то белая и шёлковая, теперь была серой тряпкой, едва прикрывающей тело.

«Какой-то город-призрак», — подумалось ей.

Она вошла в жилую зону. Тишину нарушал лай собак, худых, одичавших дворняг, которые рылись в перевёрнутых мусорных баках. На крыльце одного из домов сидела старуха в чёрном платке. Она чистила какой-то корнеплод ножом, глядя в пустоту. Когда Тереза проходила мимо, старуха подняла голову. Её глаза, затянутые катарактой, сверкнули злобой. Она сплюнула на землю густую, тёмную слюну и прошипела что-то на португальском, сделав жест «коза», от сглаза.

«Да и пошла ты».

Тереза ускорила шаг. Она чувствовала на себе взгляды. Из-за приоткрытых ставней, из щелей в заборах за ней наблюдали. Город не спал, он затаился. Люди здесь выживали за счёт контрабанды, остатков запасов с цементных заводов и грабежа беженцев, которые шли с севера. Блондинка, идущая в одиночку, здесь была не гостем. Она была добычей. Или проблемой.

Впереди, на перекрёстке, забрезжил желтоватый свет. Это было единственное живое место в округе. Старый boteco (бар-забегаловка), переделанный из гаража. Перед ним горели бочки с мусором, давая тепло и свет. Рядом стояло несколько автомобилей. Старые пикапы, мотоциклы, ржавый грузовик. Техника работала, значит, здесь было топливо. А где топливо, там шанс уехать.

У входа толпились мужчины. Человек пять-шесть. Грубые, громкие, они пили пиво из бутылок и курили самокрутки с едким табаком. От них разило кашасой и потом.

Тереза замедлила шаг. Идти к ним было безумием. Но оставаться на улице, ещё хуже. Ей требовался транспорт. Ей нужна была информация. Поэтому она поправила пистолет за поясом, прикрыв его краем рубашки, и, набрав в грудь воздуха, подошла к свету. Разговоры сразу же стихли. Пять пар глаз уставились на неё.

Тереза чувствовала, как этот коллективный мужской взгляд ползёт по ней, как липкая улитка. Они оценивали не её личность. Они оценивали её грязь, её рваную одежду, её тело, просвечивающее сквозь ткань.

— Boa noite (Добрый вечер), — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не вызывающе.

Португальский давался ей с трудом, но месяцы на вилле Варенберга кое-чему научили.

«Ох, чую, это было плохой идеей».

Мужчины переглянулись. Один из них, здоровяк с пивным животом, нависающим над ремнём, и густыми усами, ухмыльнулся.

— Olha só o que o vento trouxe (Посмотрите-ка, что ветром надуло), — прохрипел он. — Gringa. Американка, да?

Тереза утвердительно кивнула. Отрицать было бессмысленно.

— Мне нужно выбраться отсюда. Как доехать до большого города? Куритиба, Понта-Гросса? Мне нужно на юг, к границе.

Толпа разразилась смехом. Это был не весёлый смех. Это был лай шакалов, почуявших кровь.

— На юг? — переспросил другой, тощий, с лицом, изрытым оспой, и в кепке «John Deere». — Ты слышишь, Жоао? Принцесса хочет на юг. В Аргентину, наверное? К стейкам и вину?

— Yankee, — сплюнул Усатый. — Вы сожгли небо. Из-за вас, сук, у меня сгнил весь урожай томатов. Из-за вас мои дети жрут крыс. А теперь ты приходишь сюда и спрашиваешь дорогу?

— Я не политик, — ответила Тереза, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Я такая же жертва. У меня есть… навыки. Я могу заплатить работой, если вы подвезете.

— Работой? — сделал шаг к ней усатый.

Его глаза маслянисто блестели.

— О, я уверен, ты умеешь работать. Ртом, например, стоя на коленях. Американки это любят, я видел в кино.

Тереза сделала шаг назад, упершись спиной в капот старого «Шевроле». Там стоял ещё один. Кольцо сжималось.

— Скажи мне, boneca (куколка), — продолжал Усатый, подходя вплотную.

От него несло перегаром так, что Терезу чуть не стошнило.

— Твои сиськи настоящие? Или силикон, как у всех ваших?

— Я думаю, силикон, — заметил другой.

Первый протянул руку и бесцеремонно ткнул пальцем в сторону её груди, где ткань блузки оказалась разорвана.

— Выглядят дорого. Жаль, что сейчас за них не купишь и литра бензина. Хотя… для нас пойдет.

— Может её подоить? Так хоть молоком разживёмся!

— Руки убрал, — резко проговорила Тереза.

Её голос упал на октаву. В ней проснулась та ледяная стерва, которая увольняла людей за остывший кофе. Только теперь ставки были выше.

— Ууу, какая строгая, — загоготал Тощий. — А то что? Позовешь своего президента? Ах да, он же сдох!

— Не ерепенься, сучка, — прорычал Усатый, теряя маску весёлости. — Пойдём выпьем. Тебе с нами понравится. Мы покажем тебе настоящее бразильское гостеприимство. А потом, может быть, подбросим тебя… до ближайшей кровати.