Жабья царевна

Глава 7

После свадьбы жизнь потекла своим чередом. Молодую семью отселили в отдельный дом, доставшийся Игнату, единственному внуку, от усопших бабки с дедом. Домишко был старый, но все еще крепкий и добротный. Игнат с отцом времени зря не теряли – успели подремонтировать его до свадьбы. Василиса обрадовалась, узнав, что они будут жить своей семьей, отдельно от свекров, и ее бледное, вечно печальное лицо, наконец-то, озарила улыбка.

— Как королевна заживешь в своих собственный хоромах! – радостно шептала Иринушка, обливаясь слезами радости и обнимая дочь.

Когда приданое и другие пожитки, отданные родителями, были перевезены, Василиса ушла с головой в домашние дела. В доме было чисто, но она все равно все чистила и скребла по несколько раз, отмывала до блеска, наводила красоту и уют вокруг себя. Да и не умела Василиса сидеть без дела, безделье наводило на нее страшную тоску.

С Игнатом они общались хорошо, муж был к ней внимателен и ласков, по-прежнему баловал ее подарками. Вот только когда они ложились вдвоем в постель, и Игнат начинал ластиться к Василисе, задирая горячей рукой ее длинную ночнушку, она вся холодела, тело становилось неподвижным, будто набитым соломой.

Василиса возненавидела ночи и всякий раз старалась задержаться на кухне подольше, нарочно выжидая, когда уже из спальни донесется звучный храп мужа. Но иногда Игнат ловил ее днем или вечером, впивался губами в ее рот, принимался неистово мять груди, а потом, задрав платье, овладевал ею с глухими стонами. Василиса сжимала зубы до хруста, впивалась ногтями в плечи мужа и желала лишь одного – чтобы это закончилось и никогда больше не повторялось. Но норов молодого мужчины был пылок, он горел страстью к Василисе очень давно и теперь не мог насытиться желанной близостью с ней.

Когда Игнат засыпал, Василиса принималась плакать. Она садилась у окна и шептала сквозь слезы:

— Ох, сестрицы мои, простите меня!

За окном уже мели первые метели, снег укрыл землю мягким покрывалом, крепкий лед сковал реки и озера. Зима была нема и глуха, она усыпила все живое до весны, и сестрицы-жабы точно не слышали горьких Василисиных слез.

* * *

Когда первый пыл страсти поутих, Игната стала злить холодность жены. Однажды, захмелев от выпитой чарки пива, он пожаловался двоюродному брату.

— Я к ней и так, и эдак! А ей все не то! Лежит рядом, точно бревно бездушное, глазищи свои пучит. А губы так кривит, будто я ей не муж, а насильник какой..

Брат, который был женат уже добрый десяток лет, усмехнулся от такого откровения, пригладил усы.

— А чего ты ждешь, Игнатка? Она у тебя домоседка, едва из-под мамкиной юбки вышла, ничего не знает, ничего не умеет. Обожди, пообвыкнется. Или ты хочешь, чтоб она тебе уже опытная в таких делах досталась?

— Да ну тебя! Скажешь тоже! – махнул рукой Игнат.

— Ну и не жалуйся тогда. Дай бабенке своей время. Молодая она еще, пугливая.

Он плеснул новоиспеченному мужу ещё пива и бросил на блюдце две редьки.

Несколько месяцев после того разговора Игнат и вправду терпеливо ждал, старался быть ласковым с Василисой, но время шло, а ее отношение к нему не менялось. Однажды он не выдержал и спросил:

— Ты не любишь меня? Зачем тогда матери своей о любви соврала? Зачем замуж за меня согласилась пойти?

Голос Игната прозвучал непривычно и зло. Василиса, сидя к нему спиной, укололась иглой, алая капля крови капнула на белую скатерть, которую она вышивала вот уже несколько недель.

— Игнат, муж, ты чего такое говоришь? – тихо спросила она, не оборачиваясь.

Она знала, что, стоит только Игнату сейчас взглянуть в ее глаза, и он тут же все поймет. Но Игнат не собирался смотреть на жену, он стоял, уставившись в стенку.

— Я люблю тебя, – неуверенно выговорила Василиса.

— Раз любишь, чего по ночам не даешься? Чего не обнимаешь, не целуешь меня? Чего вынуждаешь силой брать то, что мне по божьему завету и по твоему собственному согласию принадлежит?

Василиса пожала плечами и, наконец, повернулась к мужу.

— Нрав у меня такой. Такая уж я есть, не особо пылкая. Больше спокойная да серьезная. Чуть что, скромничаю сильно, всего стесняюсь, лишнего слова сказать не могу. Ты меня прости, Игнат, я не нарочно, я постараюсь быть посмелее..

Слова ее звучали странно – медленно и с придыханием, будто она выговаривала их через силу. Эта речь, и вправду, давалась ей с трудом. Бледные щеки молодой женщины вспыхнули алым румянцем, глаза увлажнились слезами и стали темно-синими. Совсем застыдившись, Василиса отвернулась, опустила голову, и на скатерть капнули две крупные слезы.

Игнату стало не по себе – как будто он только что без всякой причины отругал невинного ребенка. Он любил жену, но тот образ, который он создал в своей голове, когда она была для него далекой и недоступной, совсем не был похож на ту бесчувственную женщину, которая жила с ним сейчас. По хозяйству она хлопотала исправно, в их доме всегда было намыто и начищено, тепло и уютно, но что касается любовных дел и взаимоотношений, тут все было плохо.

— Не хорошо мне с тобой. Холодная ты, Василиса, – сказал Игнат, после чего ушел в спальню и лег на постель.

Василиса вздохнула с облегчением. Ушел и ладно.

* * *

Игнат старался, это видели все. Он баловал молодую жену, пытаясь завоевать ее благосклонность. На базарах и ярмарках скупал ей бусы и цветные платки, задаривал имбирными пряниками и сдобными калачами, заказывал ей лучшие отрезы на платья, а однажды привез из города с красных торгов диковинный фрукт, называемый ананасом. Вся деревня приходила к дому Игната посмотреть на эту невидаль, и Василиса каждому отрезала по кусочку твердого, непонятного на вкус то ли фрукта, то ли овоща.

— Вроде сладкий, а вроде кислый. А пахнет картошкой! Как по мне, так вкуснее нашей редьки ничегошеньки нету! – заключила Иринушка, морщась и запивая ананас квасом.

Женщина частенько наведывалась к молодым, чтобы проведать дочь да помочь, если нужно – так она говорила Василию. Помогать Василисе было не с чем, она сама ловко управлялась со всей работой, успевала везде – и дома, и на скотном дворе. Свекр подарил молодым двух коров, козу, а кур и свиней Игнат купил сам. Но Иринушка продолжала ходить к дочери, так как сильно скучала по ней. Иногда она приходила одна, а иногда со сватьей, тогда чаепитие растягивалось до позднего вечера, и Василиса все подливала и подливала воды в самовар. Женщины говорили часами, перебирая все деревенские сплетни. А когда с работы возвращался Игнат, то и он присоединялся к ним.