Глаша 2 [СИ

– Таня, но ты же получила вольную, – заметила Глаша.

– Я? Так чего же сравнивать? Возле тебя я и вольную получила. А так-то? Кто же, бы мне ее дал? – зло отвечала рыжая каланча. – Это теперь все, что ли будут, как я?

У Татьяны даже пропал аппетит.

– Ладно, когда вольную дали работящим крестьянам, где семьи большие, да толковые, непьющие. А зачем воля такой, как Лукерья, прости господи? Она итак дармоедка хозяйская. А после вольной совсем по наклонной дорожке покатится. Так ее хоть барыня для острастки когда поколотит или Игнат. А тут, без господ, кто же ей теперь указ? А Маруське? А другим бабам махневским?

Глаша покраснела, услышав знакомые имена. Воспоминания хлынули на нее потоком. Татьяна ревностно продолжала перечислять всех тех, кто по ее мнению, был недостоин царской милости.

– Кто теперь их сечь станет? – не унималась она.

– А телесные наказания теперь запрещены, – сообщила Мари.

– Как это так? – возмущению Татьяны не было предела. – Как же не бить, скажем, если они воруют или работать не хотят? Или как Лушка, готовы блудить и бражничать сутками?

– Ну вот, значит, порядку теперь будет меньше.

Глаша молчала. В душе ей давно были противны крепостные порядки, и она была рада мудрому решению царя Александра II. Но мысли о Владимире, тете и поместье вновь вызвали в ней тоску.

* * *

Дни спешили своей чередой. За холодной зимой и ветреной весной вновь пришло долгожданное лето. После трагедии, разыгравшейся накануне Рождества, Глаша стала намного осторожнее. Она реже разговаривала с остальными пансионерками дома мадам Бонне. Теперь, после смерти Софии, у нее не было явных врагов, однако многие заметили, как Глафира разительно переменилась. Она стала замкнутой и молчаливой, и на ее красивом лице появилось иное выражение. Будто невидимая тень легла на фиалковые глаза, чуть потушив их яркий свет.

Она стала чаще торговаться с Мари, требуя высокие гонорары. Стала избирательна в клиентах, отказывая порой тем, кто казался ей неприятным или грубым. В «пыточных» комнатах старалась бывать меньше, соглашаясь лишь на сессии с теми, кого хорошо знала. Мари часто ссорилась с Глафирой, призывая ее к порядку и шантажируя тем, что лишит высоких доходов. Но Глаша, будто почувствовав свою истинную цену, вела теперь себя намного решительней, чем прежде. И Мари, как ни странно, уступала ей. Что поделать? Глафира Сергеевна Рылова так и оставалась самой востребованной и высокооплачиваемой проституткой в фешенебельном салоне мадам Бонне.

Только теперь вместо потока состоятельных клиентов, она работала с десятью, самыми богатыми господами столицы. Мари пошла на это, ибо доход от этих десяти толстосумов превышал доходы от всех остальных клиентов.

Глафира и жила в доме Мари несколько отстраненно от всех. Все реже она появлялась обнаженной в зале бордо, уступив эту роль другим, новеньким девушкам. Салон Мари все также бесперебойно пополнялся новыми, молодыми и красивыми женщинами. Их приводили к Мари менее удачливые сводни, и за хорошие барыши продавали их в бордель Бонне. Появилось и несколько хорошеньких крестьянок, девушек совсем юных, часто целомудренных, которые до поры жили отдельно и обучались хорошим манерам и любовному ремеслу. Иногда сама Мари уезжала по городам и весям, в поиске новых жертв.

За это время две девушки были изгнаны в виду заражения сифилисом. Доктор, который перестал с особым тщанием и пристрастием исполнять свои обязанности, проглядел начало их болезни. И потому Мари была вынуждена отправить несчастных девиц с небольшой суммой наличных на все четыре стороны. Девицы не вернулись к себе домой. Обе они пошли работать в самый дешевый бордель, где заражали пришлых солдат и матросов пачками. А после и вовсе сгинули от побоев зараженных клиентов. Одну из них мужики забили камнями, а потом полумертвую стащили в Неву и утопили.

Две новенькие девицы навсегда покинули салон из-за внезапной беременности. И срок этих беременностей был так велик, что ни один доктор за огромные деньги не согласился им делать аборт. Сама Мари узнала об их беременности лишь тогда, когда у обеих стали заметны округлившиеся животы.

– Николя, ты стал плохо рассказывать им о своем чудо лекарстве! – пеняла доктору Мари. – И снова от тебя запах? Неужели с утра успел набраться?

– Нет, не с утра, – хмуро возражал доктор. – Это вчерашнее.

– Если ты не прекратишь пить, нам придется расстаться, – стращала Мари.

– Я могу уйти прямо сейчас, – парировал доктор.

– Николя, ну опомнись, ну что с тобой сталось? Ты думаешь, что мне легче? После той ночи, когда мы сбросили Софию в Обводной, я не сплю ночами, – доверительно поведала Мари, присев на колени возле доктора. – Мне часто приходится курить опий, чтобы уснуть.

– Это опасный путь, мадам, – с горечью съязвил доктор. – Этот путь будет похуже, чем мой.

– А что делать? Софи являлась ко мне каждую ночь. И, поверь, я толком не понимала, сон это или явь. И вот… Иногда она и сейчас приходит ко мне замерзшей и мокрой. Она все время молчит и смотрит на меня с укором.

– Замолчите! Я умоляю вас, замолчите! – выкрикнул доктор, в бешенстве округлив глаза. – Готовьтесь, все свои грехи вы не сможете отмолить, даже если тотчас пострижетесь в монахини.

– Не пугай меня, Николай Алексеевич. Я смолоду пуганая, – Мари устало поднялась на ноги. – Если бы вы прошли весь мой путь, вы бы давно попали в дом скорби. Мне приходится быть сильной и выживать.

– А зачем? Вы так любите жизнь? Или вам еще не осточертело, жить такой жизнью?

– Я люблю жизнь, даже такую, – холодно отвечала Мари. – Потрудитесь тщательнее исполнять свои обязанности, или мне придется вас рассчитать.

Мари ушла, хлопнув дверью, а Николай Алексеевич, приняв на грудь пару рюмок коньяка и закусив его лимоном, шел, как всегда, на прогулку. И всякий раз его путь лежал в сторону Обводного канала. Казалось, что ноги сами несли его туда, словно и не было теперь в его жизни иных дорог. Из душки-доктора, любившего побаловаться с женским полом, читающего мимоходом лекции о важности женского оргазма, и не пропускающего мимо ни одну смазливую женщину из салона, он превратился в угрюмого, внезапно состарившегося и сильно похудевшего человека. Пальто на меху, некогда сидевшее на нем как влитое, нынче болталось на тощей фигуре, длинный подол развевался на холодном ветру. Теперь он все время мерз и не снимал пальто даже весной. Он часами стоял на набережной и пристально вглядывался в воду.

* * *