Страница 88 из 105
– От паха до груди я распорю тебе живот… Но это позже. А сейчас – не хочешь ли ты кончить напоследок, прежде чем я отрежу твое сокровище? Нет? Не сможешь? А мне не дали сделать даже этого. Всю ночь перед операцией я лежала со связанными руками. Я, в которой бурлит кровь народа суахили. Я, горячая от рождения, вынуждена была страдать всю жизнь, чтобы русская шлюха смогла еще раз мне об этом напомнить. Я ненавижу тебя! – Софи выкрикнула последнюю фразу прямо в лицо Глафире.
* * *
Глашина горничная Жули шла по коридору, когда мимо нее проскользнул счастливый клиент по фамилии Гринберг. Этот мужчина навещал их салон только в дневные часы. Жули знала о предпочтениях Гринберга, и знала, что у него была сессия с Глашей. Гринберг напевал под нос какую-то песенку и, увидев Жули со стопкой чистых простыней, остановился и чмокнул девушку в щечку. Жули рассмеялась, а Гринберг поспешил в гардеробную.
«Значит, Глафира Сергеевна сейчас спустится, – подумала Жули. – Надо приготовить ей красную склянку с лимонным лекарством и теплую ванну».
Прошла четверть часа, но Глаша не спускалась с третьего этажа. Это показалось Жули очень странным. Она решила подняться наверх.
Когда Жули подошла к кабинету, дверь в него была заперта изнутри. Холодное предчувствие овладело девушкой. Она долго не решалась постучать, но все-таки решилась – громкий стух гулким эхом разнесся по длинному коридору. За дверью была тишина. Это было против правил. В салоне было не принято, не отвечать на стук. Кому-то из девушек могло стать плохо, и Мари строго наказывала своих подопечных, когда те запирались, либо не отвечали на стук. Жули постучала еще сильнее, но результат был тот же. Не мешкая, она побежала на первый этаж, к доктору Николаю Алексеевичу. На счастье он оказался в своем кабинете.
– Николай Алексеевич, скорее!
– Что случилось?
– Я не знаю! В одной из «пыточных» работала Глафира. Клиент ее ушел. Я поднялась туда, а дверь заперта изнутри. Но там кто-то есть! Чую, что-то случилось с Глашей.
Доктор немедленно побежал наверх, перед уходом он взял из стола небольшой револьвер. На всякий случай, подумал он.
Одним махом они взлетели на третий этаж и бросились по коридору. Доктор начал стучать ногами по двери, но дверь так и оставалась запертой. Послышался едва различимый звук падающего метала.
– Там точно кто-то есть! – закричала Жули. – Доктор, выбивайте дверь.
– Легко сказать, они ведь дубовые.
Доктор отодвинул рукой Жули, прицелился и выстрелил в замок. Дверь распахнулась.
* * *
Несколькими минутами ранее:
– Уже, стучат! – злобно взвилась Софи. – Как жаль, что у меня нет времени сделать тебе обрезание. Но, ничего, чтобы убить, у меня еще есть время. И пусть потом меня запишут в сумасшедшие. Мари никогда не сдаст меня полиции. Она любит меня.
София занесла кинжал над беспомощным животом Глафиры, и в этот момент раздался выстрел. Сначала один, а после еще. От крика заложило уши.
Когда Глафира открыла глаза, черное, перекошенное злобой лицо Софии куда-то пропало. Возле Глаши стояли доктор и Жули. Глаша опустила глаза. Прямо под креслом, на желтоватой метлахской плитке лежала мертвая Софи, а из-под нее растекалась лужа крови. Глаша поперхнулась, стены закачались, и она улетела в какой-то глубокий колодец, в который не проникали звуки.
* * *
Когда Глаша проснулась, была глубокая ночь. Возле нее сидела заплаканная Татьяна. Рядом стоял таз с уксусной водой. Таня меняла примочки на лице Глафиры.
– Таня, что со мной? Меня зарезали? – шепотом спросила Глаша.
Рука метнулась к животу. Живот скрутило от боли. Глаша застонала.
– Нет, милая, не зарезали. Жива, жива, слава богу! – Таня истово крестилась. И утирала слезы. – Жива…
– А где Софи?
– Доктор застрелил ее. Один выстрел, и сразу насмерть, – шепотом пояснила Таня.
– Застрелил? Я думала, что это меня убили, – Глашино лицо исказилось от плача.
– Нет, родная. Господь хранит тебя. Для меня. Убили эту черную змею…
– Таня, она так несчастна.
– Замолчи, дура. Она чуть не изрезала тебя всю.
– Она изрезала мне душу…
– То пройдет. Отмолю. Главное, что живот цел.
– Отчего он боли-ии-ит?
– Не знаю. Надо у Лексеича потом спросить. Может, нервное что? Капель пусть даст или этого… опия.
– А где он сам? Он, получается, спас меня?
– Спас!
– Я давно сплю?
– Часов семь. Он впрыснул тебе укол какой-то. Вот ты и уснула. Говорит, что так надо. А сам, видать, напился. Вечером приехала Мари. Как она кричала страшно! Выла по своей любимице. Они поругались с Лексеичем. Она кричала, мол, почему не выбил из ее рук кинжал? А, видно, выхода у него не было. Убил гадину.
– Таня, худо мне! Ох, как худо… Больно-оо-оо! – Глша закричала что есть силы и схватилась за живот.
Таня откинула одеяло. Вся простынь под Глашей промокла от крови.
– Батюшки святы! Что с тобой?
Она бросилась за доктором. Тот сидел в своем кабинете и пил коньяк. Он был к тому времени довольно пьян.
– Лексеич, беги к Глаше. Она вся кровью истекает. Живот болит у нее.
Доктор, пошатываясь, пошел наверх. Войдя в комнату к Глаше, он присел на кровать и откинул одеяло. Таня стояла рядом и уливалась слезами. Доктор осмотрел Глафиру, помял ей живот и резюмировал:
– Чего ты голосишь, дылда рыжая? Будет жить твоя барынька. Для того и спас.
– А чего же живот-то у нее болит? И крови столько… Может, порезала ей негра какую жилу?
– Ничего ей негра не порезала. И никому уже ничего не порежет, – пьяным голосом возразил доктор. – У Глашки твоей, это нервное. Пройдет. Я еще опия дам. А кровь это – месячные пришли раньше времени. Так бывает от потрясения. Пущай лежит, поправляется.
Стены борделя в эту ночь сотрясались не только от криков и слез Глафиры. Всю ночь плакала и кричала Мари. Она сидела в подвале возле тела своей темнокожей красавицы, чьи тонкие ручки походили на ветви арабески. Она плакала и целовала ее холодный лоб и мертвые керамические глаза.
* * *
На следующую ночь, такую же морозную и лютую, к набережной Обводного канала подъехал экипаж. Казалось, что сами бесы в эту ночь спустились на землю. Совсем недавно утихла вьюга, наметя сугробы возле чугунной вязи гранитного парапета. Тусклая луна скользила за ночными облаками. Густой туман шел от незамерзающей полыньи.