Страница 67 из 105
– Нет, Ваша честь, – к собственному удивлению произнесла она.
По выражению лица громилы было видно, что он вполне удовлетворен ее обращением.
– Тебя обвиняют в колдовстве.
– Но я не умею колдовать, – возразила Глаша.
– Ты лжешь, как лжет каждая из ведьм.
– Но, почему, Ваша честь? Я говорю правду.
– Почему? Ты приворожила своими чарами многих мужей нашего славного города.
Глафира вспыхнула. Ей показалась, что эта театральная постановка так похожа на реальность. И упреки этого судьи казались ей справедливыми.
– Не может обычная женщина вызывать такое вожделение, кое вызываешь ты у каждого честного мужа и отца семейства. Ты смутила своими чарами почти весь город. Красота твоя бесовская. Ты околдовала всех мужчин так, что они перестали спать со своими законными женами и производить на свет потомство. Подобно алчной змее, ты сосешь из них семя!
После этих слов Глафира неожиданно для себя разрыдалась.
– Но я не виновата, что Господь создал меня такой, – плакала она.
– Не смей упоминать Всевышнего! Твои жадные до утех уста оскверняют его священное имя! Рассказывай, как ты колдовала.
– Я не колдовала, – плакала Глаша, и снова слезы искажали все пространство перед ней.
Зловещим красным цветком выглядела жаровня. Раздался треск, и сноп искр вылетел из-под раскаленных добела щипцов.
«Нет, я не выдержу всего этого, – думала Глафира. – Этот спектакль уж слишком напоминает реальность».
Громила-судья начал что-то записывать в тетрадь. Потом он положил перо и обратился к двум другим мужчинам.
– Какие пытки вы предлагаете, господа экзекуторы?
– Я предлагаю поставить ей тавро раскаленным железом на то место, которым она испытывает сладострастие, – прорвался довольно приятный баритон брюнета. – И пусть эта рана болит у нее ровно до тех пор, пока ее завтра не казнят на рассвете.
Глаша похолодела после его слов, сильно закружилась голова.
– А я предлагаю посадить ее на кол, или накачать водой… через клистиры.
– Отпустите меня, – вдруг крикнула Глафира и вся затряслась от страха.
– Молчи, потаскуха, тебе не уйти от праведного наказания. От имени Святой инквизиции тебя будут пытать перед казнью, а утром, на заре, сожгут на площади.
– Итак, давайте приступим, – объявил громила и встал из-за стола.
Глафира увидела, что этот мужчина был необычайно высокого роста, могуч, с огромными руками. Он медленно подошел к Глафире.
– С большим сожалением я вынужден снять с тебя, ведьма, власяницу, ибо наши пытки ты получишь в обнаженном виде. Мы должны видеть все твои муки. А позже, когда тебя поведут в камеру, я вновь надену ее на тебя.
Толстые пальцы, дрожа, с трудом развязали тесемки, тяжелая власяница упала к Глашиным ногам. Она почувствовала мгновенное облегчение. Но ей чудовищно захотелось почесать тело. К ногам упали и железные вериги. Она незаметно потерла запястья и попыталась почесать грудь.
– Чем ты умащиваешь свою кожу, ведьма? – громила возвышался над ней и рассматривал в упор ее груди и бритый лобок. – Ты делаешь ее нежной колдовскими травами, дабы смущать всех мужчин?
– Нет, ничего подобного я не делаю.
Глаша опустила глаза и увидела что от колючек, вплетенных во власяницу, покраснели ее соски, руки, живот и ноги. А сама грудь покрылась красными пятнами.
– Ты лжешь, что впрочем, и неудивительно, – махнул рукой судья. – Для начала, мы посадим тебя на ведьминого коня.
Словно пушинку, он сам подхватил Глафиру на руки, взвалил себе на плечо и отнес к сооружению, называемому «ведьмин конь». Глафира вспомнила, что Мари показывала ей руками выступ этого коня. Говорила, что он не острый. Глаша и глазом не моргнула, как громила водрузил ее на выступающее ребро.
Нет она не почувствовала резкой боли, скорее ей было неприятно – гладкое ребро растягивало, разделяло надвое мягкую и скользкую плоть. Ей было мучительно стыдно. Новоиспеченные инквизиторы обступили злополучного коня. Жадные взгляды шарили по ее округлым формам и беспомощно распахнутому зеву. Она взмахивала руками, стараясь найти равновесие, упиралась ладонями спереди, и тогда ее округлые ягодицы приподнимались над поверхностью конструкции. То руки заходили сзади, и тогда выпирал наружу лобок. Заболела спина. К счастью ее бдение на коне не длилось слишком долго. Распорядитель, подхватив ее под колени, снял с пыточного орудия и поставил на пол.
– А сейчас ты получишь другое наказание, – стараясь выглядеть грозно, провозгласил громила. – Экзекуция должна свершиться, ибо «Justitia regnorum fundamentum»…
Глафира видела, что все трое шумно дышали, в воздухе запахло мужским потом. У «главного» тряслись руки. Он подвел ее к Андреевскому кресту. Рядом с крестом стоял невысокий деревянный табурет с широким сидением. А далее Глафиру усадили на табурет. На руки ей вновь надели наручники и подтянули цепи кверху, закрепив их за верхнюю часть креста. Ноги, также, как и руки, были беспомощно разведены в стороны и закреплены за невидимые кольца.
Таким образом, наша несчастная героиня оказалась позорно распластанной и открытой любому натиску.
Первым в нее вошел тот, что казался Глаше брюнетом. Он снял с себя средневековую рясу. Забелело обнаженное мужское тело. Он вошел в нее резко, едва сдерживая страсть. Соитие не было слишком долгим. Через три минуты он бурно разрядился, сбросив семя на Глашину ногу и пол.
Вторым был тот, чей облик Глаша так плохо рассмотрела накануне. Он оказался чуточку моложе остальных. И член его не доставил ей никакой боли. Он тоже, как и первый, был не долог. И также финишировал мимо ее вагины.
Теперь Глафира с любопытством и легким страхом смотрела на судью-громилу. Когда он разделся и показался ей, она лишь выдохнула со свистом:
– О, нет…
То, что стояло между ног этого господина, было не просто велико. Его инструмент выглядел огромным. Он был толще и длиннее, чем знаменитый член Махнева.
– А это, маленькая ведьма, и есть твоя главная кара! – зловеще прошептал он.
Забегая вперед, Глафира часто, вспоминая этот эпизод, думала о том, как же этот господин спит с собственной супругой? Должно быть, она героиня или великомученица, раз всякий раз ложится с ним в постель. Но господин судья, которого в миру звали Платоном Лукичом Залихвастовым, и в самом деле служил председателем окружного суда, и часто на процессах любил повторять: «Justitia regnorum fundamentum»
[36]
[Латинское изречение – «Правосудие – основа государства»]