Страница 24 из 105
– Вы мне нужны мягкая и податливая.
– Тогда напоите меня водкой или… дайте опия. У вас есть опий? – с вызовом спросила она.
– Есть. Но я не стану вам его давать.
– Да? А вот один мой знакомый своим любовницам постоянно давал опий.
– И что?
– Что? А им потом мерещились змеи и лесные кикиморы.
– Фу, какая гадость. Неужели вы тоже хотите увидеть нечто подобное?
– Ну, почему бы и нет? – безотчетно и зло шутила Глафира.
– Пейте! Пейте пока это вино. Оно довольно хмельное.
Большими глотками она с жадностью осушила бокал.
– Ого! Не так скоро, эдак вы у меня просто уснете на этом рояле.
Глаша рассмеялась и легла на бок, подогнув под себя ноги и слегка запрокинув голову. Черепаховый гребень выпал из ее прически, и русые волосы тяжелым водопадом упали с рояля на пол.
– Вы похожи на ведьму, ma chérie.
– О, когда-то я это уже слышала. От двух джентльменов.
– И где это было?
Глаша перевернулась на спину, запрокинув шею так, что длинные волосы разметались, словно змеи по глянцу рояля.
– Tu as de beaux cheveux
[12]
[У тебя красивые волосы (франц.)]
– De quoi tu parles?
[13]
[О чем ты говоришь? (франц.)]
– Я спрашиваю тебя о том, где это, двое джентльменов сказали, что ты похожа на ведьму?
– О, – продолжала дурачиться Глафира, – это было очень давно и далеко отсюда. В ле-су-уу, – последнее слово она почти пропела пьяным голосом.
– Хорошо, – Горелов присел на банкетку, ближе к роялю. – Продолжайте. Вы сказали, в лесу.
– Да, в ле-су-уу-уу. Темном и страшном.
– А как вы в нем оказались?
– Я? Ходила по грибы, – рассмеялась Глаша. – А потом я оказалась в дормезе, а там…
– Продолжайте… Прошу вас. У вас было рандеву сразу с двумя джентльменами?
– Было и что с того?
– Глафира Сергеевна, вы сводите меня с ума.
– Они так тоже говорили. Оба! – Глаша хихикала, запрокинув голову к потолку. – А более я вам, господин Горелов, не скажу ни слова. Довольно с вас. А то еще плохо спать будете… Спать! Я хочу спать.
Но в этот момент она более явственно услышала тот самый шепот. Он показался ей таким знакомым. Глаша раскрыла шире глаза – потолок отчего-то потемнел. По нему стали носиться черные тени и клубы дыма. Потолок зажил собственной жизнью. Ей даже почудилось, что часть белой лепнины, ровно на том месте, где висела огромная люстра в сто свечей, вдруг растаяла, растеклась, словно воск, и появилась живая прогалина, идущая в ночное небо. А с неба падали хлопья снега. Она отчетливо почувствовала на губах и щеках холодное касание снежинок.
Горелов же ровным счетом ничего не замечал. Лихорадочным движением он подвинул на себя Глафиру и раздвинул ей ноги. Ее раскрытая вагина находилась возле самого его лица.
– Послушная девочка, ты надела лишь одни чулочки, и не стала надевать панталоны. Иди ко мне. Ты такая мокрая.
Глашин зад оказался на краю рояля, ровно над самыми клавишами. Горелов нечаянно прикоснулся к ним локтями – раздался резкий диссонансный звук. От этого звука тени на потолке пришли в еще большее смятение – они словно бы порскнули в разные стороны.
Горелов чертыхнулся и захлопнул крышку.
– Иди ближе. Я поласкаю твой сладкий бутончик.
Глафира извивалась от наслаждения. Несколько пальцев мужчина ввел в ее вагину, не отрывая языка от трепетных лепестков плоти. Глаша запрокидывала голову и мычала от наслаждения. В этот самый момент от противоположной стены отделилась чья-то высокая тень и приблизилась к роялю, на котором лежала Глаша. Это был ОН. Владимир! Она сразу узнала его. Он встал возле ее головы и погладил волосы.
«Должно быть, я схожу с ума, – думала Глаша. – Или же это вино…»
Она хотела вслух произнести его имя, но он не дал ей этого сделать. Он наклонился и закрыл рот крепким поцелуем. В это время его рука скользнула ей за вырез платья и нежно сжала сосок. Потом второй. Пальцы теребили оба соска, а губы ласкали ее губы. Этот поцелуй и его дыхание она не смога бы спутать ни с кем. Это был ОН, ее возлюбленный Владимир.
Шум в ушах делался еще громче. Теперь в этом шуме она явственно услышала церковный хор. Когда-то, словно в другой жизни, она уже слышала эти голоса: «Аааааа… Иииии-избави нас от Лукаво-ооо-го-оо… Иииии от нас убо богомерзкое греховное злосмрадие отжени…, да благоприятно Богу вопием: Аллилуия-яяяя».
И как когда-то, сумрак, таящийся по углам и потолку зала, заволновался, задышал, стал пульсировать в такт бьющемуся сердцу. Всюду послышалось шипение, оно – то становилось низким и влажным, то срывалось на визг и вихрилось клубами в высоком белом потолке. То было не просто шипение – в нем различались человеческие голоса: «Хочешшшььь, ты хочешшшььь, ты этого хочешшшььь, грешшшница… Отринь все сомнения. Шагни! Иди к нам, блудница вавилонская… Тебе будет сладко. Ой, как сладко-ооо».
– Я хочу! – последние слова она выкрикнула вслух, охрипшим от волнения голосом.
Призрак, так похожий на Владимира, тихо засмеялся и прошептал на ухо:
– Ваш цветок был чище и красивее других цветов и требовал прозрачной воды, мне слаще было сорвать его без жалости и погубить с особым жестокосердием…
– Нет! – Глаша мотнула головой.
– Да… Да… Вы этакий тип «вечно кающейся грешницы», которая в мыслях кается, а сама подол задирает… – Махнев рассмеялся.
– Нет, я любила тебя, – шептала Глафира, извиваясь всем телом.
Она тянулась губами к призраку.
А после она почувствовала, как твердый и горячий член Александра Петровича вошел в вагину. Она вскрикнула от первомоментной боли. Горелов стал совершать ритмичные движения над раздвинутыми Глашиными ногами. А призрак Владимира в это время держал ее крепко за руки и целовал в губы.
«Я грешница, я вавилонская блудница, – думала она. – Их опять двое! А мне это нравится».
Горелов вынул своего горячего гостя и скомандовал ей повернуться на живот. Глафира лежала теперь в совершенно унизительной позе, подогнув ноги. Она почувствовала, как тонкие пальцы Горелова умащивали вход в сжатое колечко ануса.
– Я смажу тебя маслом, чтобы не было больно, – запальчиво обещал он, торопясь исполнить задуманное. Он словно бы уговаривал Глашу.
– Я не хочу. Я не играю в эти игры.