Страница 38 из 108
– Так хочется же как! Такие цветы нынче! Все цветет. Ромашек еще вчера видимо невидимо было, а васильки, а клевер, а гвоздички. И маков на Сорочьем лугу нарвем. Венков наплетем, и домой букетов сделаем.
– Да мне еще по хозяйству много работы.
– Да мы недолго. На часок сбегаем и назад. Мне самой надо батюшке с матушкой бежать помогать в поле. Пшеницу-то давно посеяли. Уже взошла. Но сейчас гречиху сеем. Скоро и траву время косить. Я ненадолго отпросилась. Там, за околицей, и Аленка должна нас ждать с Марусей и еще девушки.
Маша наскоро заплела косу, надела маленький берестяной венчик, обтянутый красной тканью и расшитый цветочками из бисера, длинную летнюю рубаху, а поверх нее запону
[15]
[Незамужние девицы носили запону – холщевый прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам и имевший на сгибе отверстие для головы. Запона по бокам не сшивалась, была короче рубахи и надевалась поверх нее. Запону всегда подпоясывали.]
Через четверть часа подруги встретились на Сорочьем лугу, где среди густой изумрудной травы, словно яркие огоньки, горели головки красных маков. Девушки не жадничали. Каждая нарвала по нескольку крупных цветков.
Впереди всех, виляя бёдрами, вышагивала бойкая Аленка.
– Ален, ну расскажи, как ты с милым ночку провела? – канючили подружки.
– Как, как? Сладко! – обронила она, смеясь, и побежала вперед.
На той, заветной полянке, подруги встретили еще нескольких девушек, собирающих цветы. Потом кто-то расстелил холщовую тряпицу. На нее сложили все цветы. Девушки запели песню и начали плести венки.
Маша первой сплела венок и надела его на русую голову. Она покрутила головой перед девчонками.
– Машка, ну, какая же ты лепая! Краше всех господских барышень! – воскликнула бесхитростная Иринка, прервав песню.
– Смотри, чтобы парни тебя раньше времени на сеновал не уволокли, – возразила ей рыжеволосая Аленка. – Правильно тетка твоя волнуется. Есть о чем.
Девчонки дружно захихикали.
Внезапно среди деревьев послышался топот копыт.
– Михайлов, Михайлов… Барин! Сам… – раздался громкий девичий шепот.
От неожиданности девушки вскочили на ноги. Встала и Мария. Она оказалась ближе всех к крупастой серой кобыле барина. Пахнуло лошадиным потом.
Барин придержал лошадь и спешился. Это был мужчина плотного телосложения, широкоплечий, высокий, довольно приятной наружности. Более всего на его лице выделялись серые льдистые глаза, зорко смотрящие из-под кустистых бровей, и орлиный нос. Одевался он всегда изящно и модно, но в этот раз он был одет на казачий манер.
– Что девушки, замолчали? – ласково и тихо спросил он. – Так славно пели и вдруг замолчали. Спойте мне еще какую-нибудь песню.
Но девчонки прыскали в кулачки и наотрез отказывались петь. Барин обошел каждую и заглянул ей в самое лицо. Дольше всего он задержался возле Алены. Затем взгляд метнулся к Марии. Она стояла, словно солнышко, овеянная ореолом лучей. Сквозь белые ромашки и синие искорки васильков на ее прекрасной головке яркими пятнами горели алые маки. Увидев Машеньку, барин словно онемел.
– А ты кто такая? Что-то я в первый раз тебя вижу в своем поместье. В гости к кому приехала?
– Нет, ваше благородие. Я здесь живу. Я Маша, – охрипший голос прозвучал не совсем уверенно. – Мария Васильевна Курочкина.
– А… Курочкина? – задумчиво проговорил барин. – Это твой отец угорел в пожаре, три года тому как?
– Да, мой, – не поднимая глаз, отвечала Маша.
– А с кем ты живешь?
– С тётей Олей. Ольгой Григорьевной Канавиной. Она по мужу – Канавина.
– Так-так. Это моя стряпуха, что на кухне помогает?
– Да.
– А почему она ни разу о тебе мне не сказывала? Почему я тебя в своем поместье не видал? Ты взрослая уже. Тебе что, приказчик еще и работы не давал? – не без вызова, но с улыбкой спросил Роман Алексеевич.
– Я не крепостная, – все также робко, не поднимая глаз, отвечала Маша.
– Как так? Тетка же крепостная.
– Мой отец успел выкупить меня, когда мне было три года. Тогда еще ваш батюшка был жив.
– Хм… – нахмурился барин. – А что и вольная грамота есть?
– Да, есть. Она у тёти хранится.
– Во-оо-он оно что… – барин отчего-то изменился в лице. Улыбка сошла с его тонких губ. – А остальные что, тоже все вольницы? – он кивнул на девушек.
Девушки засмущались.
– Вроде, до праздника еще несколько дней, а вы уже венки плетете? У вас, что работы нет? – с легкой укоризной заметил он. – Июньские дни длинные, работа длится от зари и до первой росы. Мои крестьяне от усталости падают, а молодые девушки прохлаждаются. Нехорошо…
– Да мы только на часик, за цветами бегали, – пыталась оправдаться за всех Аленка.
– Приеду домой, приказчику выговор сделаю. Где это видано, чтобы столько молодых девиц в горячую пору ходили без работы?
Доброе расположение барина, когда он с улыбкой просил девушек спеть, вмиг улетучилось. Он снова сел в седло и галопом поскакал в поместье.
Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Вечер того же дня.
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья.
– Нюрка, ты почему мне так плохо докладываешь обо всех девицах, что проживают в моем поместье? – развалившись в кресле и закуривая сигару, спрашивал Роман Алексеевич у полной темноволосой дамы, одетой в канареечное безвкусное платье.
В этом месте надо бы прояснить вам, дорогие читатели, кем являлась визави помещика Михайлова.
Звали ее Анна Ивановна Гречкина. Она приходилось Михайлову дальней родственницей, и проживала в его поместье с тех самых пор, как умер отец Романа Алексеевича, Алексей Романович. Эта женщина чуть ранее содержала в Москве нечто вроде дома терпимости, но разорилась ввиду коварного и безудержного буйства свирепой заразы, именуемой сифилис, коя без жалости поразила всех приживалок в ее некогда ладном и доходном борделе. Собрав оставшийся скарб, собственные пожитки, кое-какие деньжата и двух здоровых, совсем юных тринадцатилетних девственниц, купленных у одного барона, наша предприимчивая тётушка подалась на постой к своему троюродному братцу, Роману Алексеевичу. Она хотела лишь пережить у последнего зиму, чтобы двинуться в одну из восточных губерний и там снова попытать свое счастье на поприще организации нового борделя.