Страница 76 из 90
Сердитое лицо девушки начало понемногу смягчаться.
— Будет вам, ясноваженные, – бархатным голосом произнесла она. – Нешто за одного недоумка добрым людям жизнь портить буду? – и, не слушая благодарностей, посмотрела на старика, улыбнулась ласково: – А льстить, диду, не нужно. Лучше присаживайтесь, поговорим.
С облегчением выдохнув, мужчины торопливо уселись на лавку.
— Откуда, светлая маронка, да куда путь ведёшь, не во гнев будь спрошена?
— Еду с Дальнеюжья, из имения Золотополье до святой обители, в честь чудесника Реколы названной. Обет дала, что путь одна проделаю и дары богатые отвезу – в благодарность за наследство, что досталось мне от упокойных Мокича и жены его Ялины, – голос девушки оборвался. Старик Свербысь придвинулся ближе:
— Так ты, стало быть, их донька?
Она покачала головой:
— Нет, диду, Вышнеединый их детьми не сподобил. Но, помню, они часто бывали у родителей моих в Щедрицах, пока те были живы, и завсегда меня баловали. И вот недавно служитель управы по наследованным делам принёс мне грамоту за печатями. Оказалось, они, благодеятели, почти всё своё добро мне отписали, – маронка вынула тонкотканый платочек, уткнулась в него. Мужчины сочувственно молчали, только переглядывались и вздыхали.
— Так ты не Олестя ли?
— Оксюта, – поправила она.
— Ох, прости старого, попутал. Память уже не та, что прежде.
Девушка едва приметно улыбнулась и лукаво посмотрела на старика:
— Скажи, диду, а не Свербысь Гусище ли ты, Лапотным прозванный, из людей вышечтимого марона Крытеня?
— Он самый, – отозвался старик, широко улыбаясь. Взгляд его из прищуренного стал дружеским, тёплым. Прочие тоже оживились, закивали.
— Так у меня ж для тебя есть кое-что, благодеятелями моими оставленное как другу староверному, – всплеснула руками Оксюта, поднимаясь с лавки. – Погоди, сейчас вернусь, – и выскользнула за дверь.
— Это кто ж такая, дидусь? – осторожно поинтересовался тот, кого называли Тума.
— Ясноваженная и весьма богатая маронка, – отозвался Свербысь. – Я слыхал про неё. Хоть и молода, но у себя в имении сама всем заправляет. На язык остра, на руку тяжела, если в гнев ввести; но рачительна, умна и не злопамятлива. Так что, Лабусь, благодари Вышнеединого, скудоумец, что обошлось! Ей перстень особый вышнеуправцем дан: коли обидит кто маронку, драту тому быть нещадно. А ты к ней, светлой, как к придорожной давалке!
— Уйди с глаз за дальний стол! – Гнатий вновь наподдал парню по затылку. Хозяин гостильни, накрывавший на стол, глядел укоризненно: ещё не хватало из-за какого-то дурня от местной управы разнос получить. Хвала Вышнеединому, уладилось вроде.
Оксюта бесшумно появилась в дверях, оглядела всю компанию, чуть приметно нахмурилась. Задержала взгляд на Туме и нахмурилась ещё больше, но тут же улыбнулась.
— Диду, это тебе, – поклонилась она старику, протягивая изрядных размеров холщовый свёрток. И отдельно подала небольшой звякнувший мешочек. Глаза старика округлились:
— Ох, милая, нешто всё мне?!
— Да, дидусь. Там внутри и грамотка есть, писаная рукой Станко Мокича, – девушка подняла взгляд на Гнатия. – Куда ж вышечтимый марон послал вас, ясноваженные? Торжища вроде нету.
— Так мы уже к дому, светлая маронка. За ним вот в Ученище мотались, – Гнатий махнул рукой на скорчившегося в углу Туму.
— О как, – удивилась девушка. – На что ж он Крытеню? Может, знатен делами святыми в угоду Вышнеединому?
— Про то не знаем. Только у марона донька заболела, и он велел штударя Туму доставить в имение. А Тума этот, вишь, всё от мароновой милости сбежать норовит.
— Вот дурной, – покачала головой Оксюта. И обернулась к подошедшему хозяину: – Буде добр, всё, что я запросила, ко мне в комнату доставь. Негоже добрым людям мешать отдыхать.
Не слушая возражений, девушка направилась к дверям. На пороге задержалась:
— И вот ещё что.. Угости-ка на славу ясноваженных, пусть как следует помянут и родителей моих упокойных, и благодеятелей, – она положила на край стола два злотенка и вышла под невнятный гул благодарностей и добрых пожеланий.
— Ай да мароночка, ай да щедрица! – Гнатий, оправившись от восторга, повернулся к хозяину: – Тащи сюда всё наилучшее да выпивки самой дорогой! И поболее!
* * *
Тума смутно помнил эту ночь – много пили, много говорили, на просьбы отпустить его лишь посмеивались да подливали настоек. Припоминал, как задавали ему вопросы разные, а он только молился про себя, чтобы не сболтнуть лишнего – о том, как пару ночей назад почти насмерть пришиб старуху-ведьму, которая чуть дух из него не выпустила, а та возьми да обернись юной красавицей и пообещай, что теперь непременно сведёт с ним счёты.. Припоминалось ему ещё, как все пьяно и дружно хохотали над недоумком Лабусем, вышедшим во двор по нужде и вернувшимся белым от страха, лопочущим, что, мол, заглянул на конюшню, хотел маронкиного коня погладить, а тот как сверкнёт огненными глазами да как покажет из-под губы длинные и вовсе не лошадиные клыки.. Как потом очутился в каморке с крохотным оконцем под крышей, Тума уже не помнил. Лунный свет пробивался сквозь грязные стёкла, каморка плыла и качалась, с нею качались и мысли о ведьме, и о том, как же он сразу её не распознал да не сбежал, и о том, как теперь быть. Глухое отчаяние наполняло душу, а потом сменялось вдруг пьяной удалью и начинали рисоваться картины, как он избежит опасности или справится с ведьмой и как будет после похваляться о том в Ученище.. И тут в голове у Тумы раздался едва уловимый голос, говоривший понятно, но не по-местному:
— Глупец ты, штударь. С ведьмой так просто не совладаешь.
Тума хотел было подскочить, спросить, кто здесь, но не сумел даже пошевелиться.
— Я могу помочь тебе избавиться от ведьмы и спасти твою жизнь.
— Чего взамен просишь? – с трудом ворочая языком, пробормотал Тума.
— Каплю твоей крови.
— Что? – мигом вскинулся парень, осеняя себя божественным знаком. – Поди прочь от меня, нечистый! Именем Вышнеединого заклинаю..
Голос тихо фыркнул:
— Ох и дурень же ты, Тума. Сроку у тебя два дня да две ночи, кроме этой. Потом, если жив останешься, ещё раз спрошу. Ума не прибавится – после не жалуйся.
— Прочь! Может, мне почудилось и вовсе то не ведьма была, и вовсе не..
— Дурень, – повторил голос. – А дурням чаще выпадает гибель, чем везение.