Тьма египетская [СИ

Глава 9

– Тогда закрой глаза и не открывай их, пока я не разрешу.

Глафира так и сделала. На секунду ей показалось, что они вместе с демоном сорвались куда-то вниз. Будто их полет прервался, и они со свистом полетели на землю. Одновременно с этим ощущением появились странные звуки. Это был какой-то глухой и дикий гул. К нему присоединился грохот. Глафире казалось, что где-то совсем недалеко рушатся огромные скалы. А после раздалось шипение, свист и человеческие крики. Где-то залаяли собаки и завыли волки. Послышался клекот птиц. И ко всему этому зловещему многоголосью добавился звон старых колоколов. От страха Глафира зажмурила глаза еще сильнее и втянула голову в плечи. Но в этот самый момент что-то мягкое коснулось ее уха и раздался ЕГО шепот:

– Не бойся, моя любовь. Мы почти уже прилетели. Досчитай до трех и открывай свои глазки.

– Раз, два, три, – медленно произнесла Глафира.

Она открыла глаза и сразу же их зажмурила. Виктора рядом не оказалось. Зато прямо перед собой она увидела сонмище ярких огней. Когда она присмотрелась, то поняла, что это был гладкий, отполированный до блеска, беломраморный пол, в котором отражался, танцевал и множился свет огромной хрустальной люстры, висевшей под высоким потолком. Она подняла голову и засмотрелась на эту диковинную люстру. Та крепилась на витом золоченом кронштейне и походила на букет огромных белых лилий, усыпанных гранеными алмазами. В центре каждого цветка горело несколько свечей, заправленных в золотую оправу. Их свет танцевал в многочисленных гранях так, что мерцающие блики рассыпались искрами по всему залу.

Зал, где стояла Глафира, казался ей огромным. От того места, где она находилась, она с трудом разглядела светлые широкие двери. Стен тоже почти не было видно. В зале было светлее и ярче, чем в самый жаркий летний полдень. Только свет этот струился невесомыми, мягкими и трепещущими потоками. Она стояла на беломраморном полу босая, в той же батистовой ночной сорочке. Она оглядела себя и застыдилась собственного вида. Руки инстинктивно прикрыли полные груди, просвечивающие сквозь тонкую ткань. Нет, ее сорочка была изыскано красива. Всю грудь и ворот щедро покрывало изящное кружево. Такое же кружево украшало и длинные свободные рукава, суженые тонкими манжетами. Но главным было не это. Главное, что под этой сорочкой у Глафиры было полностью обнаженное тело. И даже сейчас ей казалось, что от легкого ветерка ее груди напрягались так, что сквозь тонкий батист проступали острые горошины сосков.

Позади себя она услышала тихие шаркающие шаги. Она оглянулась. Прямо к ней не шел, а катился маленький человек в розовом восточном халате и красной феске. Это был карлик с гладковыбритым лицом, короткими сильными руками и подобострастными глазками. Увидев его, Глаща испытала легкое изумление.

– Здравствуйте, Глафира Сергеевна, – молвил коротышка и низко поклонился. – Меня зовут Овидием. Я слуга господина Виктора.

Глаша была удивлена необычайно низкому голосу карлика.

– Очень приятно, – улыбнулась она. – Какое у вас необычное имя.

– Правда? А в чём вы находите его необычность?

– Мне известно, что в Древнем Риме жил поэт по имени Овидий. Он сочинял целые поэмы о любви.

– Ах, этот… – карлик пренебрежительно хмыкнул. – Он, сударыня, не имеет ко мне ровно никакого отношения. Я, знаете ли, не пишу стихов. Я, как и мой патрон, весьма осторожно отношусь к поэзии, считая истинными поэтами лишь нескольких персон на этой земле. Я не поэт. Мой жребий более прозаичен. Я – кастелян нашего Архонта. А также его слуга и помощник.

– Что ж, быть слугой такого удивительного господина, каким является Виктор, это весьма почетная обязанность, – учтиво произнесла Глафира и сделала едва заметный книксен.

Овидий подлетел к ней ближе и стал на одно колено.

– Сударыня, как же вы умны, – растроганно произнес он. – Позвольте поцеловать вам руку?

Глаша смущенно кивнула. Он клюнул ее холодом длинного носа.

– Я, собственно, принес вам тапочки, – пробормотал он, вставая с колен.

– Что?

– Тапочки. Вы же босы. И мой хозяин велел принести вам мягкие тапочки.

Из-под полы розового кафтана, словно фокусник, Овидий достал красную шелковую подушечку с золотыми кистями, на которой стояли мягкие домашние тапочки. Тапочки эти были очень необычны. Их верх, состоящий из дорогой парчи, был расшит драгоценными сапфирами и алыми рубинами, а внутри их устилал белый заячий мех.

– Я предлагал мех шиншиллы, соболя или голубой белки, но патрон приказал изготовить их из маленького ангорского зайчика.

– Мне жалко зайчика, – улыбнулась Глафира. – Не стоило убивать его ради этих тапочек.

Услышав про это, карлик закатил глаза.

– Глафира Сергеевна, я уверяю вас, что ни у одного зайца в мире не было более почетной миссии, как у этого.

– Да? Это какой же? – хитро улыбнулась она.

– Согреть ваши босые ножки, моя дорогая госпожа. Надевайте же их, пожалуйста. А то у нас почти все полы – мраморные. А каррарский мрамор, знаете ли, чаще бывает холодным.

Глафиру не пришлось долго уговаривать. Она приподняла подол сорочки и обулась в мягкие тапочки.

– Надо же. Они мне в пору. И как в них тепло. Кажется, что ноги окунулись в облако. О, благодарю вас, Овидий.

От похвалы Овидий засиял, подобно начищенному самовару.

– Я безмерно рад, что они вам пришлись по вкусу, моя прекрасная госпожа, – поклонился он.

– Скажите, а не найдется ли у вас для меня какого-нибудь платья? Я чувствую себя весьма неловко в неглиже.

– Платья? – Овидий отчего-то скис. – Конечно, у нас есть множество прекрасных платьев. Есть и прочие дамские туалеты – шляпки, белье, духи. И все это разных фасонов. Есть платья, привезенные из знаменитых французских домов мод, от лучших кутюрье и модисток. И все это собрано по вашим размерам. Все должно быть впору. Я свез в наш замок этих туалетов столько, что ими заполнены три больших гардеробных.

– Как это здорово! – удивленно воскликнула Глафира. – Можно я тогда пойду и примерю хоть одно?

– Можно, конечно. Но…

– Что не так? Скажите же, дорогой Овидий.

– Дело в том, что мой патрон приказал мне оставить вас именно в этой сорочке…

– Вот как? – Глафира покраснела. – Но, это же неловко. Здесь такой торжественный зал, люстры, а я в полном неглиже.