Тьма египетская [СИ

В нем существует множество пространств. Но, главное даже не это. Человеческое сознание, загнанное на время в тело, не может видеть всю широту объективности Вселенной. Оно воспринимает этот мир как субъективный предмет. Знаешь, я сравнил бы человека с зашоренной лошадью. Она не видит даже того, что находится сбоку от неё. Так и человек порою настолько субъективен в своем восприятии, что ничего не видит далее своего носа. Смешно и то, что даже самые умные представители вашей расы и те ведут себя, словно малые дети. Возьми, например, Канта. Он тоже считал, что пространство и время – это просто «формы интуиции». И что природа всех вещей непознаваема. Ну, правильно, а что же ему еще говорить? – хмыкнул демон. – Ох, я морочу, Глашенька, твою светлую голову. Я часто отвлекаюсь в своих рассуждениях. А хотел я лишь сказать тебе о том, что этот мир может быть бесконечно сложным для кого угодно. И даже непознаваем, для таких, как Кант. Но для меня и для моего познания в нём мало белых пятен. Может, я слишком самоуверен. Но ныне мне сие простительно, ибо в моих руках сейчас находится одно из прекраснейших божьих созданий. Само совершенство Творца. Его прекрасный цветок. И это ты, моя нежная девочка. Это я о тебе.

Глафира смущенно опустила глаза.

– Зачем вы так?

– Ты меня зовешь то на «ты», то на «вы». Это так трогательно. Ты часто будешь сбиваться и потом. Я обещаю тебе это. Ибо я буду вечно очаровывать, удивлять и даже морочить тебя, – улыбался он. – Видеть удивление или даже восхищение в твоих глазах – это для меня высокое блаженство. Я не желаю видеть страх. Даже тени страха. Нет… Я желаю видеть в них – восхищение и любовь. Это именно те чувства, коих я жажду более всего на свете.

– Как можно не восхищаться вами?

– Правильно, нельзя. И ты будешь пребывать в этом состоянии бесконечно долго. Так вот о познании… Ни в пространстве, ни во времени – для меня не существует запретов и границ. Мы будем с тобою вхожи всюду. И будем бывать именно в этой стране, над которой летим сейчас. Но будем чаще бывать тогда, когда все эти руины были вовсе не руинами. Я свожу тебя на настоящие гладиаторские бои, если ты только захочешь.

– Нет, – она покачала головой. – Я не люблю вида крови. Мне жалко этих людей. Жалко до слёз.

– О, я научу тебя смотреть на многое бесстрастно. Так, как смотрят зрители любой спектакль. Любое лицедейство. Знай, что все эти люди, что сражались в Колизее, были много раз «убиты», будучи в телах. А после колесо рождений их выводило вновь на ту же самую арену, дабы они вновь могли быть кем-то убиты. Лишь на потеху глумливой толпы. Некоторым из них везло – в новых воплощениях они уже не становились гладиаторами. И их не убивали на арене. Ну, и что с того? Зато их убивали как воинов на поле брани. Итог их коротких воплощений был один. Они рождаются, получают чувственный и духовный опыт, и вновь умирают. И этот процесс бесконечен.

Глафира с грустью внимала словам демона.

– Я слышал, как ты горевала о гибели ёлочки. И если бы я был до невозможности скучен и прозаичен, как твой супруг, то я не стал бы гибель этого деревца оправдывать какими-то высокими целями. Искать утилитарные оправдания. Нет. На его месте я бы просто сказал тебе о том, что маленькая и легкая душа этой ели тут же, после гибели, влетит в другое зеленое семечко, и прорастет весною новым побегом. Мудрый творец устроил все именно так.

– Вы подслушиваете наши разговоры?

– Не часто, – признался он. – Именно так я всё бы и объяснил, если бы был простым смертным. А чтобы сделал бы я сам? – улыбнулся он. – Вначале я оживил бы срубленное деревцо. Кроме него я оживил бы все пни в округе и воскресил бы всех убитых и замерзших зимой птиц. Всех убитых лесных животных. И ты своими глазами видела бы не смерть и тлен, а вечный триумф жизни. А гладиатор? Я показал бы тебе его новое тело. Как он родится у какой-нибудь рабыни или пейзанки. Будет снова расти, взрослеть и мужать. А после вновь уйдет на поле брани, чтобы погибнуть.

– Зачем тогда это всё? Разве не бессмысленна вся вереница возрождений, когда итог один?

– Нет, сударыня. Сие не бессмысленно, ибо за каждое свое воплощение душа постепенно обретает всё новый опыт. Это и есть – вечный замысел Творца. Хотя, мы, демоны, сие называем «Вечным спектаклем Творца». В котором участвует слишком много действующих лиц. Так к чему же их жалеть? Они истекут кровью и умрут, чтобы довольно быстро вновь воскреснуть для новых своих ролей.

– И все равно. Мне их жалко…

– Девочка моя, а вот за это я тебя и люблю, – он притянул ее к себе. – Вот за это я и выбрал тебя среди миллионов прочих душ. В этом-то и состоит моя самая главная дерзость – забрать у Творца одну из самых светлых жемчужин и присвоить ее себе, – демон расхохотался.

Она испуганно посмотрела на него.

– Я никогда не смог бы сделать и шагу в твою сторону, если бы, не бескрайнее море чувственности, таящееся в твоей душе. Только благодаря ей, ты вечно балансируешь на острой грани между светом и тьмой. Хотя, всё это – лишь объяснение для недалеких и консервативных судий двух миров. Они привыкли рассуждать о чувственности, как грубые пуритане, ханжи и невежды. Фарисейское племя жестокосердных глупцов, лишенных свободы самовыражения. Они, увы, присутствуют в обоих мирах. В проявленном и тонком. Они вхожи всюду. И всюду несут в пространство свои закостенелые догмы.

Демон нахмурился.

– Им невдомек, что тонкая и изысканная чувственность присуща лишь только развитым душам. И то, что эти крючкотворы от религии называют «Пороком», вовсе таковым и не является. Это лишь новые грани познания этого мира. Прекрасные грани. Осудить человека за чувственность, это все равно, что осудить музыканта за то, что его ухо слышит больший диапазон звуков, нежели простой смертный, или осудить художника за то, что он различает больше красок и тонов, нежели все остальные.

Глафира посмотрела на демона задумчивым взглядом фиалковых глаз и протяжно вздохнула.

Какое-то время оба летели молча.

– Сколько здесь старинных домов… – не выдержала первой она.

– Да, милая, здесь смешаны целые эпохи. А под нами сейчас Пантеон или «Храм всех богов». Он был построен еще во II веке до нашей эры. Долгие века под этой крышей совершались мессы во славу языческим богам. И лишь в VII веке здесь начали поклоняться Христу, – демон хмыкнул. – Как тебе, подобная смена пристрастий? Ничего не смущает?

– Меня?