Страница 59 из 109
Он отвечает, что, дескать, сатиры ее «залюбили» до смерти. И что, говорю, от ебли, так сказать, и померла? Так я тебе и поверил. От этого, говорю, не мрут, а только толстеют. Стал он мне кричать, что ее, дескать, десять козлорогих «залюбили», и он скончалась. И что Кюхлер подобрал ее мертвое тело и собирается использовать для развития науки «анатомии».
И что ты думаешь? Пока мы с ним перепирались, русалка вдруг вздохнула, ресничками моргнула, перевернулась на бок и полную ручку под щечку положила. Я аж онемел от такого поворота. Схватил Кюхлера за шкирку и над землею приподнял. Говорю ему: «Ах ты, немецкая рожа! Умерла, говоришь? Ты что, спящую деву от мертвой отличить не можешь? А еще доктором себя называешь».
Вижу, он весь побелел и затрясся. Давай мне божиться, что не знал, что она живая. Говорит, что температура у этих рыбин всегда низкая, и что не дышала она. Я ему не поверил.
Говорю: «Ты, поди, каналья, прирезать ее хотел, а после на опыты пустить?»
Он кричит, что, дескать, неправда.
Пока мы перепирались, и я ему лещей отвешивал по физиономии его ученой, русалка проснулась и голоском таким ангельским говорит: «Пить…». А я гляжу, тело-то у нее всё подсохло. И груди все обветрили, и ручки сухенькими стали, и носик заострился, словно у покойницы.
Схватил я ее в охапку и кричу ему: «Ты где ее, злодей, выловил?». Он говорит, что на озере. А сам трясется и плачет от досады. Видать, что еле доволок ее – столько вёрст протащил. Что делать? Взвалил я русалку, Володя, на плечо и побежал с ней через лавандовое поле, а после в лес, и до самого озера. Принес, опустил в воду. Она сначала потонула камнем. Я подумал: «Ну все, видно, и вправду, померла…»
Постоял чуток. Глянул – ан нет, всплыла на поверхность. Похорошела вся. Волосья черные кудрями еще пуще завились, личико посвежело, глазки заблестели, ручки белые по воде круги водят. И говорит она мне голоском нежным:
– Тебя как зовут, молодец пригожий?
– Макаром кличут, – засмущался я.
– Спасибо тебе, Макарушка, что спас меня. Напиться дал.
– На здоровье, барышня. Плавайте в озере, травку кушайте, пескарей, улиточек – или чего вы там больше любите.
– Я-то? – улыбнулась она. – Я не только пескарей люблю, я и ягодки в лесу собираю и фрукты разные.
– Во-от, и кушайте на здоровье. Телеса хольте, да хорошейте. Вы такая пригожая…
– Какой ты добрый, Макарушка… Приходи, когда две луны сменятся. У меня ножки будут. Приходи ко мне. Полюбился ты мне.
Веришь, Володя, она сказала это, а у самой аж слёзки на глазах выступили от умиления. Карие глазищи заискрились, словно два граната драгоценных. Я как увидал их ближе, совсем покой потерял.
– Приду, коли занят не буду. Вы только, барышня, когда спать будете в другой раз ложиться, то схоронитесь где-нибудь в кустиках или в камышах высоких. Не спите вот так-то на виду у всех. Ибо по лесам много злодеев шастает. Не ровен час – украдут красоту-то такую.
И веришь, Володя, так она мне полюбилась, что, чую и вправду – приду я к ней через две луны.
Пока Макар рассказывал о своем недавнем рандеву, Владимир все более мрачнел.
– Ты что, Володя? Настроение испортилось? Или я что-то не то рассказал тебе? Я ведь, когда назад вернулся к немцу, то говорю ему: «Будь внимательнее, проныра. Смотри, кого резать собираешься, душегуб. Запомни: бабы от ебли только краше становятся».
А он бормотал про десять сатиров. Я ему: «И что десять? Может, ей так желалось? Отчего ты решил, что она дух-то испустила?»
– Все хорошо, Макарушка, – с грустной улыбкой отозвался Владимир. – Тут ты и вправду, словно рыцарь и герой себя повел. А старый Кюхлер болваном оказался. Только…
– Что, Володя?
– Ты не ходи на озеро за любовью. Нельзя с русалками любовью заниматься.
– Это почему? – покраснел Макар. – У нее же ноги будут. И то, что между ними. Она, как обычная женщина станет. Ненадолго. Но мне хватит.
– Нет, Макарушка. Не станет. Я пытался уже. Да, не вышло. Вроде, я уже рассказывал тебе. Нет?
– Помню я что-то, но смутно. А что не так-то с ними?
– Холодные они во всех смыслах.
– Так со мною она горячей станет.
– Не станет. Я тоже так думал когда-то. Проверено – и сам изведешься, и её изведешь.
– Ладно, – неуверенно пробормотал Макар. – Я еще не все тебе о Кюхлере поведал. Прошло после этого случая несколько дней. И вновь я гулял по окрестностям и заглянул к тебе. Постучался – никто не открывает. Я от нечего делать и подался опять к нашему Потрошителю. И что ты думаешь? Вновь застал его в саду. И вновь он корячился над мертвым телом, в простынь завернутым.
Я ему:
– Что, некрофил, опять кого-то прикорнать решил?
Он как услышал, аж лопату из рук выронил. Трясется от страха, на меня глядючи.
– Вы что, Макар Тимофеевич, никак караулите меня?
– Караулю, профессор. А как ты думал? Мимо меня ты теперь ни один труп не пронесешь.
– Это дева мертва. Я ее с Волкова кладбища принес. Еде дотащил.
– Мертва? – говорю. – А это мы сейчас проверим. А ну, открывай тряпицу.
Он и откинул. Гляжу я, Володя, а там девушка юная лежит. Одета небогато. Не как та княжна Крестовская, что мы на Новодевичьем выкопали. Одета эта девушка простенько. В платьице дешевое, но чистенькое. На ножках чулочки из бумазеи, туфельки стоптанные. В общем – из бедных девица. Видно, что недавно почила – тлен ее тела нежного еще не коснулся. А личиком-то совсем молодая, да пригожая такая. Лежит на дорожке, будто спит. Нежная вся, кроткая. Носик махонький, что у пичужки. Да, коса через худенькое плечико перекинута. Веришь, я как увидал ее, так и обомлел от жалости.
– Где ты, чёрт, ее своровал-то?
– На Волковом, – выдохнул тот.
– А вот сейчас ты возьмешь ее, морда твоя профессорская, и унесешь назад. Унесешь и в могилку назад-то положишь. А я за этим прослежу пристально. И если не вернешь ты девушку в могилку ее родную, тогда я тебя самого препарирую. К столу твоему привяжу и живот-то вспорю. А после трактат научный напишу о строении ученого немца. Идет?
– Идет, – тут же согласился он и стал заворачивать ее назад, в простынь.
– Ах, ты, старый извращенец. Да, каким же родственникам понравилось бы, если бы они узнали, что дите их нежное не в могиле лежит, а на твоем прозекторском столе. А сам ты, каналья, трешься об него своим вялым стручком? А? Говори!
– Она сиротка. Нет у нее родителей.
– Тем более. Постыдился бы, черт окаянный. Не совестно тебе?
Но Кюхлер лишь молчал и дрожал, словно осиновый лист.