Страница 44 из 109
Демон собственной персоной материализовался в одной из бронзовых картинных рам. Прямо из пустого проема вдруг выросли ступеньки с перилами, и по ним изящно спустился сам Виктор. Как ни странно, демон вновь был одет в египетский наряд. Только нынче его одеяние было настолько роскошным, что его можно было сравнить с царственной одеждой самого фараона. Помимо тяжелого усеха в каменьях, украшающего шею и начало груди, голову демона венчал золотой урей с массивной змеиной головой. А черные волосы были прикрыты сине золотым клафтом
[20]
[Клафт (либо немес) – царский головной убор в Древнем Египте, один из символов власти египетских фараонов. Представлял собой сделанный из ткани платок, обычно полосатый (на большинстве изображений – синий с золотом), сплетённый в узел сзади и с двумя длинными боковыми фалдами, вырезанными полукругом и спускающимися на плечи.]
. На широких плечах Виктора красовался тяжелый хитон, сплошь расшитый золотыми нитями и драгоценными камнями.
– О боже, вы переливаетесь так же, как и приснопамятная Нефтида.
– Да? Ты полагаешь?
Демон вытащил из-за спины старинное венецианское зеркало в золотой оправе с витой рукоятью и принялся разглядывать собственное отражение. Насмотревшись досыта, он удовлетворенно крякнул.
– А ты знаешь, в каждой эпохе есть свои прелести. Мне так понравился наряд египетских фараонов, что я решил включить его в собственный гардероб. Не все же в европейских платьях мне щеголять. Нужно же и какое-то разнообразие. А что касаемо Нефтиды, то ты прав – ее наряды были исполнены с таким вкусом и роскошью, что, глядя на неё, я иногда и сам терял дар речи.
– Несомненно, она была красивой женщиной, – с усмешкой отвечал Владимир.
– Определенно, mon amie. Ты знаешь, я даже всерьез подумываю о том, чтобы вернуться в те века. А после разыскать ее саму или её прах. И воскресить ее для нашего мира. Для моего царства.
– Если я встречу ее здесь, то со мной начнется припадок.
– Ну, я знаю, как ты изнежен и склонен к мелодрамам. Но согласись, что дама определенно хороша. И стала бы достойным бриллиантом в моей женской коллекции. Ах, если бы ты знал, как она колдует! Она весьма хитроумная и умелая ведьма. Чего только стоят ее обращения перед тобой.
– Обращения? Да уж… Это было весьма запоминающееся зрелище. Она же – оборотень. Простите меня, патрон, в вашем царстве, наверное, полно таких субъектов. Но я о них ранее только в страшных сказках читал.
– Полно? Отнюдь. Я не увлекался оборотнями. Но Нефтида им, по сути, не является.
– А кем она тогда является? Я собственными глазами видел ее превращение в кошку. И ее Серапис тогда превратился в Анубиса.
Владимир закрыл глаза и тряхнул головой:
– Как вспомню, так до сих пор дурно.
– Да, это было весьма живописно. Но повторю, что эта дама не является оборотнем. То, что с ней происходило, есть не что иное, как практическая магия. Гипноз.
– Вот как? Вы хотите сказать, что она просто мне внушала все это?
– Именно! Эта женщина, действительно, не совсем земная. И предки ее пришли на землю из другой, соседней, более развитой цивилизации. Она очень могущественная ведьма. И в постели опять же ненасытна, словно Мессалина. И к тому же она знает толк в опии и прочих наркотиках. Кстати, у нее есть и такие опиаты, каких нет в нашем времени. То есть, по всем объективным критериям, она очень подходит для моего царства. Видишь ли, ранее для сбора подходящих мне душ я не летал столь далеко в прошлое. Но вот слетал. И всерьез подумываю пригласить ее к себе.
– Ну-ну, давайте, приглашайте. И попросите, чтобы эта дьяволица прихватила свою словную коллекцию обсидиановых ножей и серпов.
– Думаешь?
– Ну, конечно, – хмыкнул Владимир. – И тогда вашему «Царству прелюбодеев» придет конец.
– Это почему же? – фыркнул Виктор.
– Почему? Да, потому что нормальных мужчин в нём не останется. Будут лишь одни дамочки и евнухи. Она даже сатиров ваших всех кастрирует.
– Некоторых не помешало бы! – снова хохотнул Виктор. – Определенно подумаю над тем, чтобы её пригласить.
Владимир лег и укрылся с головой одеялом.
– Ну, ладно, ты поспи немного, – ласково произнес демон. – Кстати, как тебе гимнасты, занимающиеся аутофелляцией? Понравились?
– Я о них теперь и вовсе забыл, – буркнул Владимир.
– Видишь оно как? Летали мы с тобой в Египет, чтобы посмотреть на аутофелляцию, а увидели намного больше, чем предполагали.
Владимир молчал.
– Ты, верно, обижаешься на меня, мой le favori? – продолжал демон невинным голоском. – Но, за что?
– За что? Я так ждал вас перед казнью. Я думал, что вы освободите меня от этих страданий. Я думал, что вы предстанете перед этими африканскими варварами, раскидаете их всех, и спасете меня.
– Милый, да разве ж я тебя не спас?
– Спасли, но сперва помучили изрядно. Хлебнул я от души «тьмы вашей египетской».
– Так привыкай. Чай не на злачных пажитях ты нынче почиваешь.
– Да уж…
– Тьма египетская! Нашел, как назвать… – хмыкнул Виктор. – Настоящая-то «Тьма Египетская» описана в Пятикнижии. Так назывались беды, обрушенные на головы египтян за отказ египетского фараона, освободить порабощённых сынов Израилевых. Они то и привели к Исходу евреев из Древнего Египта.
– Я помню об этом, но смутно. Зато, зубы египетских крокодилов я помню довольно отчетливо.
– Не печалься, Махнев, что я не материализовался перед толпой этих будущих мумий с топорами, и не раскидал их, подобно Самсону.
– Я понимаю, вам было не до меня, – продолжал обиженно рассуждать Владимир. – Вы, наверное, любовались красотами египетских парков.
– Отнюдь, Махнев. Я ли парков красивых не видал? Да, я любовался даже парками и садами, которые были прекраснее Висячих садов Семирамиды в Вавилоне. Я лицезрел апофеозы паркового искусства, сотворенные сынами рода человеческого, выше которых лишь были творения Господа в его садах. И я восхищался человеческим талантом – единения и гармонии с природой. Я восхищался человеческим гением, который дерзал быть Творцом.
Глаза Виктора горели вдохновенным огнем.
– И потом ты ошибаешься, когда предполагаешь невообразимое – что я могу оставить моего le favori на произвол судьбы. Ты что, Махнев? Я же за тебя отвечаю. Я ни на минуту не оставлял тебя. И всюду рядышком бывал, – улыбка демона казалась обворожительной.
– Тем более. Зачем тогда мне столько страхов?
– Зачем? А затем, что, «Memento mori»
[21]
[Помни о смерти (лат.).]