Кабальеро

— Условия не нарушены! — подтвердил Луис. —. Бревно, палки, три роста. О руках уговора не было.

Дон Хосе повернулся к носилкам, на которых уже лежал мой недавний противник.

— А вам, дон Эстебан, я запрещаю покидать дом, пока вы полностью не поправитесь. Это — приказ коменданта!

Солдаты унесли носилки. Молодые офицеры отступили, но так, как отступает до поры братва после стрелки, когда старший велел разойтись.

Через три дня, ночью, донья Беатрис рассказала мне, как Эстебан проводит время дома. Оказалось, что домашний арест ему не помеха, он только сменил оружие. К нему ездят приятели, ездят ранчеро, ездит даже толстый корнет, и он расспрашивает всех подряд, о чём говорил русский граф на приёме, с кем сидел, о чём спрашивал старого вакеро, и зачем русскому учёному понадобилось три раза ездить к дальним лугам. Коменданта Эстебан считает купленным русскими и намерен написать об этом в Монтерей.

— Он думает, что вы ищете дорогу для солдат, — сказала Беатрис, водя пальцем по моей груди, где расплылся синяк размером с тарелку. — Что русские хотят прийти сюда по суше.

Дорогу я, и правда, Искал, хоть и не для солдат. Но если Эстебан сложит в одну картинку вакеро, ручьи и учёного, о золоте узнает весь Монтерей, а там и Мехико. Тогда за золотоносную долину примутся всерьёз, но — без меня. Ждать было нельзя, а вот просто сесть в седло и уехать на три дня никак не получилось бы. Испанцы чужого офицера вглубь страны не выпустят, у них на этот счёт указ.

Резанов тоже не отпустит, я нужен ему на приёмах при Кончите. Требовался предлог, и к утру, лёжа рядом со спящей Беатрис, я его нашёл: научная экспедиция! Лангсдорф давно ныл про дальние луга и горы, а наука в этих краях уже открыла мне и погреб, и полотно.

С Резановым я заговорил за завтраком.

— Николай Петрович, Лангсдорф просится к большой долине. Травы, жуки, камни, дня на три-четыре. Я поеду с ним, для охраны и порядка.

— Граф, что вам спокойно не сидится? Три дня тому у вас был поединок, а теперь вы спешите в горы? Испанцы решат, что мы шпионим.

— Пусть думают, что русские чудаки ловят бабочек. Кстати, Лангсдорф обещал первую новую тварь, какую найдёт, назвать вашим именем. По-латыни, в учёных книгах, на веки вечные.

Камергер отставил чашку.

— Тварь?

— Бабочку, мотылька, червяка, что попадётся. Тут, говорят, водятся красные черви, каких в Европе не видали.

— Червяка не надо, граф. Пусть будет бабочка.

— Как прикажете, Николай Петрович. Резановская бабочка.

Он отпустил меня с таким лицом, будто она уже сидела у него на эполете. Через неделю, к бабке не ходи, экспедиция станет его собственным замыслом, и пусть.

С комендантом вышло ещё проще. Я явился к нему с Лангсдорфом и просьбой: учёный желает описать большую долину для Петербургской академии и европейских обществ.

— Долину, дон Хосе, которую первым показал миру комендант Аргуэльо.

— В Мадриде о моей долине и не слыхали, — дон Хосе выпрямился в кресле.

— Услышат из русских и немецких книг. Учёные пишут подробно, кто дал лошадей, кто просветил дикий край. Герр Лангсдорф уже записал ваше имя.

Немец, не моргнув, показал раскрытую тетрадь. Комендант заглянул в неё, увидел своё имя латиницей и порозовел, как девица.

— Лошадей дам. И проводника из вакеро. Только без солдат, сеньор конде, и не дальше долины.

Я смотрел, как он раздувается от собственной значимости, и ставил зарубку. Этого человека можно купить, и валюта у него не бренди, а слава. Дешевле и без всяких расписок.

Выходим послезавтра. Лангсдорф прикроет наукой, Савва с Ефимкой пойдут при мне, до тех ручьёв три дня пути. А идальго пусть пока пересчитывают мои топоры.