Кабальеро

— И возьмёт шкур тысяч на двадцать, Юрий Фёдорович, — ровно ответил Резанов. — Компанейских. С вашей долей по положению.

Про долю Лисянский услышал. Спорить перестал, но кислым остался до самого отхода. Ничего, переживёт. Хотя это плавание он мне ещё припомнит, к гадалке не ходи.

Перед отходом ко мне подошёл Савва и замялся, теребя рыжую бородищу.

— Вашсиясь, масквим-то вас ждут. Вас и «Елисавету». А тут чужой корабль придёт, ни вас, ни даже толмача. Как бы худа не вышло.

А ведь он прав! Вся моя переводческая цепочка оставалась при мне, на «Неве» с масквим не объяснится никто. Весь расчёт на артель. Старшой с двумя промышленными сидят там с лета, парень от сквомиш при них, они и переведут, и поручатся. Лисянскому я велел первым делом выслать шлюпку к артели и без старшого на берег не соваться. Ну а Савве сказал:

— Ты, рыжий чёрт, мне зубы не заговаривай. Лучше скажи, что получилось из их дрянного вина сделать?

Савва замялся.

— Сейчас Ивана позову.

Пришёл Иван.

— Ну что. Вышло что-нибудь?

— Вышло, вашсясь.

— Докладывай, что намешал!

— Варенье здешнее. Пряности из миссии. Бренди ихний, — Иван был щедр на слова, как ростовщик на милостыню.

Я продегустировал и утвердил.

— Пойдёт. Прикупим теперь вина местного, и пустим его в перегонку!

На другой день «Нева» снялась с отливом, и течение вынесло её в ворота так же легко, как нас втащило внутрь. Русских в заливе стало вдвое меньше, и поведение испанцев как-то сразу переменилось. Едва «Нева» скрылась за мысами, нам выкатили предъяву.

Случилось это на обеде у коменданта.

Народу собралось больше обычного, и я сразу почуял неладное. Несколько офицеров и ранчеро переглядывались, как братва перед забитой стрелкой, старшие помалкивали, а вперёд выпустили молодого. Дон Эстебан поднялся с бокалом и громко, на всю залу, произнёс:

— Русские били испанского бобра в испанских водах, а теперь испанцам же и продают!

Зала притихла. Резанов поставил бокал и ответил спокойно, по пунктам, как на докладе у государя. Нынешние шкуры добыты на севере, извольте взглянуть на клейма. Русские промышляли и южнее, верно, но работали с моря, а море не принадлежит ни ранчо, ни миссии. И наконец:

— Россия не признавала суверенитета Испании над землями севернее этого города, и это — официальная позиция нашей державы!

Сказано было ровным камергерским голосом, от которого веяло Петербургом, канцелярией и глухим звоном государственной машины. Старшие идальго переглянулись и промолчали. Возражать на такое надо было нотой из Мадрида, а вот так, за бокалом вина — лучше промолчать.

Но дон Эстебан отступать не стал.

— Сами русские зверя и не бьют! Вы опустошаете побережье чужими руками, руками ваших дикарей!

По сути он, положим, не соврал. Я сам три дня назад смотрел на работу алеутов и знал, что если бить самок и щенков дальше, спорить нам скоро будет не о чем, зверь кончится у всех разом. Только делиться этой мыслью с доном Эстебаном я и не подумал. Отдавать испанцам право распоряжаться северным побережьем не собирался тем более.

— Русский вельможа ведёт себя в гостях без уважения к хозяевам! — отчеканил Эстебан, глядя мне в глаза.

Вот теперь щенок перешёл на личности, и внутри у меня полыхнуло.

— Иные хозяева сами забыли законы гостеприимства, трусливо прячась за запретом на дуэли!

Сталь вылетела из ножен раньше, чем я договорил. Рубить Эстебан не собирался, но отступить на глазах у всей залы уже не мог. Ахнули дамы, поехали стулья, между нами вырос комендант и загремел про королевский указ, вековой запрет и гнев губернатора.

В ту же секунду я сменил тон и изобразил удивление так правдоподобно, как только сумел:

— Помилуйте, дон Хосе, а кто говорит о дуэли? Это будет соревнование на ловкость. Соревнования у вас, надеюсь, не запрещены королевским указом?

Комендант осёкся. Запретить дворянам состязаться в ловкости значило признать при всех, что он боится русского гостя. Но разрешить — благословить драку. Дон Хосе молчал, и молчание это было мне ответом. Тогда я повернулся к Эстебану:

— Вы ведь не испугаетесь соревноваться? Только предлагаю поднять ставки. Не на высоте роста, увеличим высоту раза в два. Согласны?

В зале стало так тихо, что слышно было, как трещат свечи. Эстебан смотрел на меня и понимал всё правильно. С двойной высоты падают на камни, и падают плохо. А вокруг стояли Кончита, Резанов, офицеры и все семьи от залива до Монтерея.

— В три! — гордо отрезал он.