Кабальеро

— Новая война будет дороже. Мы её только что закончили, и стоила она нам восьмерых убитых и полсотни промышленных, выдернутых из сезона. Один сожжённый рудник съест столько же, и золото на пепелище никто мыть не станет.

Возражать Резанов не стал. Уралов промолчал, но вечером объявил, что на первый год поставит в толчею восемь человек, а весной сам станет учить бурению — русских и тлинкитов вместе.

Оставалась последним и самая сложная часть — разговор о земле. Скала-то принадлежала не нам. На другой день Кетль позвал нас к себе для официального разговора.

В доме сидели четверо старейшин и молодая женщина в кожаной накидке с медными подвесками; её посадили выше двоих стариков. Родство у здешних идёт по матери, и по тому, как старейшины ждали её слова, было ясно, кто здесь решает.

Тыгак сел слева, Мезенцев — справа, с берестой и углём. О порядке мы договорились заранее: Фрол переводит речь и записывает, Тыгак помогает с именами и местными словами. Если смысл не сходится, переспрашивают, пока не добьются ясности. При таком порядке разговор шёл долго, зато после него никто не мог сослаться на неправильный перевод.

Кетль начал издалека: напомнил о войне, о батах, о проводниках и собаках, которых дал его род, и о том, что русские вернулись с его земли живыми. Я подтвердил каждое слово.

Потом он перешёл к делу. Земля под скалой принадлежит роду. Русские неделю били на ней камень, жгли костры и мыли песок. Русские нашли то, ради чего приехали, и уезжать не собираются. Стало быть, надо говорить о цене.

— Говорим, — снова согласился я.

Заломили Кетлевыродичиизрядно. Первым условием назвали долю всего намытого золота. Затем потребовал ружья, порох, ром и железный инструмент — топоры, тёсла, пилы; каждому их человеку полагалась отдельная плата за работу. Последним шло право остановить разработку, если русские нарушат уговор.

Мезенцев переспросил про долю дважды и записал.

— Помилуйте, — сказал Резанов по-русски, глядя мимо тлинкитов. — Они этого золота не добывали, не знали про него, и знать не могли, и в руках не держали до вчерашнего дня. Мы находим, мы работаем, мы кормим, мы везём — а доля им?

— Николай Петрович, хотят они много, но требования законные, — ответил я так же по-русски. — Мы у них на дворе. Рудник — не корабль, его в море не уведёшь. Если хозяин земли считает себя обманутым, нам придётся держать там караул круглый год, и всё намытое уйдёт на этот караул.

— Хотите дать им всё, что попросили?

— Долю не дам.

Я повернулся к Кетлю и заговорил, делая после каждой фразы паузу, чтобы Мезенцев успевал переводить, а Тыгак — уточнять местные понятия.

— Доля кажется тебе честной. Но это не так, и вот почему. Золото лежит в камне, и сколько его в там спрятано, никто не видит и не знает. Одну неделю мы намоем два золотника, другую неделю ничего. Ты придёшь и спросишь: где моё? Мы скажем: камень пошёл пустой. А ты нам не поверишь.

Кетль слушал, наклонив голову.

— Дальше. Золото мелкое, его можно спрятать в шов одежды, и никто ничего не докажет. Один твой человек скажет, что русские спрятали. А мой скажет, что твои украли. Мы с тобой начнём разбирать, кто прав, И сами не заметим, как поссоримся. Я войны только что нахлебался досыта и новой заводить из-за песка не намерен.

— Тогда что ты даёшь? — спросил Кетль через Мезенцева.

— Твёрдую плату. Она хуже доли в богатый год и лучше доли в пустой, и главное — её видно и её можно посчитать заранее.

Я изложил встречные условия, пока Мезенцев записывал.

Припасы род получает по срокам, независимо от промывки: условленное количество муки, крупы, железа и сукна на каждую луну, даже если за это время мы не намоем ни крупинки. Работникам платим отдельно и поимённо, как своим; опасная работа стоит вдвое. За охрану рудника род получает награду сверх обычной платы, за каждый новый выход жилы — ещё одну, потому что люди Кетля знают эту землю лучше нас. Когда снимем первый пуд золота, вручим роду заранее объявленные подарки, чтобы каждый понимал, за что они даны.

Кетль выслушал и возразил именно так, как я ожидал.

— Ты называешь мне мешки муки, потому что знаешь: золота будет много больше. Ты хочешь взять дорогое и отдать дешёвое.

— Золота будет много, —признал я. — Через пять лет. Или через семь. Прежде того мы будем рубить просеку, стлать гать, ставить колесо и жечь порох, и всё это время рудник будет только есть. Ты получишь муку и железо в первый же месяц, а первый пуд золота увидишь тогда, когда твои младшие вырастут. Хочешь — согласись на долю и жди. Или бери плату и корми род.

Старик с раздавленным ухом впервые вступил в разговор и говорил долго. Посоветовавшись с Тыгаком, Мезенцев перевёл короче: старик всю неделю считал крупинки и подтверждал, что за семь дней двенадцать человек намыли золота не больше, чем поместится в скорлупе.

Женщина в накидке спросила, будет ли мука зимой, когда рыба уйдёт.

— Зимой в первую очередь, — сказал я. — Зимой её и привезём.

После этого до темноты торговались о числах, и Кетль вырвал у меня больше, чем я рассчитывал.

Прежде чем называть окончательную плату, я жёстко оговорил границы наших прав.

— Определяем границы. Мы разрабатываем эту жилу и этот ручей, от уступа до колена, и больше ничего. Остальная земля твоя, и мы на неё не заходим. Найдём другое золото — садимся и договариваемся заново.

— А чужие? — спросил Кетль.

— Чужие артели не придут ни от нас, ни от вас, без согласия обеих сторон. Захочет прийти бостонец — гоним вместе.

— Хорошо.

— Дальше. Безопасность рабочих на тебе. Твои люди на этой земле хозяева, ты и отвечаешь, чтобы к нам никто не полез. Если на рудник нападут, выплаты останавливаются в тот же день и не идут, пока дело не разобрано.

На этом условии заспорили. Кетль не мог отвечать за чужие роды, поэтому после четверти часа препирательств сошлись на том, что продолжается половина выплат — лишь до тех пор, пока род ищет виновных и приводит их к нам.

— Дальше! Ваших селений и промысловых мест мы не занимаем и близко к ним не строим. Лес рубим только там, где ты покажешь, и нигде больше. Захотим взять новый участок под порубку — спросим.

Резанов подтвердил все пункты вслух от имени Компании и как посланник государя; Мезенцев занёс его подтверждение в запись.