Кабальеро

Повинуясь её командам, бабы начали заливать загоревшуюся кровлю, а двух стариков она направила таскать раненых. Наших, сунувшихся к её порогу, отогнала одним взглядом. Потом встала над мужчиной с распоротым бедром — тем самым, которого выволокли из свалки у ворот.

Раненым оказался Наакан — один из старших вождей, приведший к Котлеану свой род.

Акаитчо подошёл, чтобы убрать своих от её дома, и бросил им несколько слов через плечо — на своём языке. Женщина обернулась и медленно, с заметным даже для меня акцентом, заговорила на языке атна.

Вождь замер, шагнул ближе и что-то спросил. Она отвела ворот рубахи. От ключицы по плечу шла старая синеватая наколка — родовой знак, какой я видел у Акаитчо и его сестёр.

— Я с Медной, — сказала она. — Меня взяли девочкой. Мать моя — Серая Выдра. Меня зовут Звонкая.

Акаитчо молчал. За полгода я видел его у медведя, в бою, под пулями — слова у него находились всегда. Теперь лицо изменилось так, что вокруг притихли.

Когда её увели, ему едва исполнилось пять лет. Двоюродную сестру он не помнил; в роду о ней двадцать лет говорили вполголоса.

Так вот кому предназначался колокольчик с Медной. Старуха заказывала память по дочери, которую двадцать лет считала мёртвой. А имя Звонкой дал железный собачий колокольчик, оставленный пришлым мужиком ещё до её рождения.

Мне ярко припомнилась зима. Мы спешили, но сделали четыре отливки, испортив заветную ложку Степанова отца. Я тогда с ума сходил от злости, что можем опоздать на корабль.

Общались мы через Фрола и толмача-атна, по-русски Звонкая не знала ни слова.

Её привезли пленницей, первые годы она была никем. Родила двоих. Потом Наакан взял её в жёны, и со временем она стала старшей женщиной в доме. Нынче у неё двое взрослых сыновей, три дочери и шестеро внуков.

Акаитчо, наконец, заговорил. Мать жива и ждёт все двадцать лет. Дорога открыта, наши суда ходят, он сам отвезёт её домой.

Звонкая слушала внимательно и долго молчала.

— Как я своих брошу-то? — перевёл Фрол. — Голодно сейчас и порядка нет!

Говорила она спокойно, будто отказывала в мелкой просьбе. Мужа, детей и внуков не бросают; половина тех, кого она вывела из огня, осталась без крыши, а зима на носу.

Мы пришли освобождать пленницу, и я уже представлял её встречу с матерью. А передо мной стояла хозяйка большого дома, бабушка нескольких внуков. Наше освобождение опоздало на двадцать лет.

За двадцать лет здесь выросла её семья. Но отказала она не во всём, взялась уговорить старших сложить оружие и поручилась, что русских пленниц выдадут нынче же, а по проданным соберут сведения, кому их свезли. Добавила, что весной, как встанет вода, придёт на Медную с детьми и внуками, чтобы мать поглядела.

Вот так, не «вернусь», а «покажусь».

Удивительное дело, но эта пленница-атна, Звонкая, очень успешно смогла помирить все роды. Она смогла убедить своего мужа Наакана. Его слушали старшие, он слушал Звонкую. Условия согласовали достаточно быстро. Русских и алеутов выдать, по проданным — назвать покупателей. На Ситку и лесные партии не нападать, от главных родов дать аманатов. Оружие и имущество Котлеана мы забираем, а прочее остаётся хозяевам. Жён и детей не трогаем, желающим работать платим рыбой, железом и медью.

Пленниц отдали в тот же вечер: двух алеуток и женщину в сарафане. Звали ее Прасковья. Ее взяли на Кадьяке еще шесть лет назад. С мужиками-пленниками оказалось сложнее. Их было двое, и обоих ещё в позапрошлом году свезли куда-то на юг, дальше по проливам, где продали за ружья и сукно. Рыжего запомнили особо: толковый мужик, у прежних хозяев готовил зелье для ружей. Потому его и берегли.

Это и мне ценно, зелейного мастера я буду искать хоть до Калифорнии.

Затем разделили добычу. Атна взяли плату и часть оружия, люди Кетля — оговорённую долю и награду за вождя. Тысячу я снова подтвердил при всех.

Часть припаса оставили побеждённым: голодная зима у бывшего противника означала бы новую войну.

Акаитчо собирался домой, и я предложил ему заработать по дороге.

— Зайди в Якутат. Постой там со своими на виду.

— Ещё война — ещё плата! — деловито ответил вождь.

— Там лучше без войны. Но оружие покажите.

Он подумал и согласился. Полторы сотни атна у поста и весть о гибели Котлеана сделали для мира больше трёх канонерок: многие роды вернули пленных и прислали аманатов.

На Ситке нас встретили победителями. Резанов принимал доклады с видом автора замысла, исполненного точно и в срок. Крайне воодушевленный победой, он объявил, что устраивает праздник.

Реально, в Ново-Архангельске с размахом начал готовиться триумф в честь победы. Готовилось угощение, Лангсдорф и Горнер обещали устроить фейерверк и какой-то сюрприз.

Пока начальство намеревалось праздновать, Кусков размещал с полсотни новых работников из только что замиренных родов. В результате бок о бок работали русские с людьми Кетля и те, кто ещё недавно стрелял по нашим батам и щитам. Кормили одинаково — рыба, каша, по субботам ром или байцзю; заработок писали в ведомость, выдавали по окончании работ.

И через несколько дней стал свидетелем такой картины. Двое таких сидели на бревне и обедали. Фрол шёл рядом со мной и вполголоса переводил для собственного удовольствия.

Один спрашивает другого: а чего мы, к слову, с русскими воевали? Кормят. Платят. Ткань дают.

Второй пожевал, подумал и отвечает:

— Дураки были!

Вот ради этого, пожалуй, и стоило крутиться и воевать.