Страница 91 из 110
Наша жизнь с Машенькой шла своим чередом. Мы вместе гуляли, ходили по театрам, читали по вечерам книги. Каждый раз перед расставанием я неизменно целовал ее в щечку, либо в русую макушку и уходил к себе в комнату. Постепенно я стал замечать, что моя малышка начала грустить. Пару раз я видел её с утра с заплаканными глазами. Я участливо расспрашивал её о причине слез, но она отвечала уклончиво, объясняя всё тем, что она плохо спала из-за духоты. Однажды перед полуночью я тихонечко прокрался в её комнату и слегка приоткрыл дверь. Петли дверей в моей квартире были хорошо смазаны маслом, и потому никогда не скрипели. И что же я увидел? С удовлетворением и неким злорадством я увидел то, что Мари вовсе не спала. В свете луны белел контур ее пленительно тела, одетого в тонкую ночную сорочку. Из коридора мне было видно абсолютно все. Мари легла удобнее на спину и высоко, почти до подмышек, задрала рубашку. Ее тонкая рука нырнула к устью широко раздвинутых ног. Я видел, сто она начала совершать пальцами некие характерные движения. Ну вы понимаете, о чём я… Сначала она делала это медленно и лениво, а после из ее груди вырвался какой-то измученный вздох. Движение пальцев стали более порывистые и быстрые. Она вся выгнулась и еще шире развела ноги, немного согнув их в коленях. Я понял, что все эти вещи моя нежная нимфетка делала уже не впервые. Она знала о том, каким бывает женское наслаждение. Первая его фаза. Самая начальная женская школа. Ей было не впервой теребить свою голодную до ласки плоть.
Казалось бы, чего я ждал? Вот, она была так сильно возбуждена и так хотела всей полноты плотского счастья. Отчего ты не подойдешь к ней и не исполнишь волю богов, думал я. Вместо этого я стоял в дверном проеме и так же отчаянно утихомиривал собственного дружка, стоящего меж ног, подобно железному колоссу. Да, я уже тогда вошел во вкус мук воздержания, граничащих с наслаждением от истязания собственной плоти. И это была лишь только начальная стадия. О, какие высоты мне рисовало мое собственное воспаленное воображение.
После первой партитуры в моих безумных играх должны были, подобно лепесткам открывающегося свету диковинного цветка, одна за одной, показываться новые грани извращенного сластолюбия. И если эта девочка любит удовлетворять себя посредством собственных пальчиков, то она будет с тем же жаром любить и прочие изыски.
Я кину ее в пучину таких наслаждений, думал я, что она позабудет обо всём на свете. Она будет ждать моих ласк днём и ночью. А я буду её медленно соблазнять. Я уже мысленно представлял себе, как она, войдя во вкус, начнет просить у меня всё более частой интимной близости. И как я стану привязывать ее за руки и тонкие щиколотки к кровати, переворачивая то нежным животиком, то круглой попкой. А потом я стану преподавать ей университетский курс и наказывать за каждую оплошность и невыученный урок. Наказывать более грубым сексом. На грани… Всегда на грани возможного.
Да, я фантазировал о многом, попутно приглядывая в одной восточной лавке товары особой категории – так называемые игрушки для плотских утех. Я воображал себе, как все эти предметы, один за другим, когда-нибудь окажутся в узкой норке моей нимфетки. Да, возможно, будут даже слёзы. Но потом это будут слезы неземного блаженства.
Повторюсь, я постепенно сходил с ума.
Ваш учитель и в этом сне оказался безумным параноиком, свихнувшимся на плотском грехе.
Я досмотрел до конца эту часть нашей пьесы.
Мари бурно кончила, вскрикнув нечто непонятное на каком-то туземном языке, и тут же заснула. Она просто перевернулась на бок, не потрудившись прикрыть спелый, чуть розоватый зад. Ах, какая попка была у моей прелестницы. Одновременно с ней кончил и я, испачкав ковровую дорожку. А после я устало поплелся к себе в комнату.
На следующий день, когда мы вновь вместе читали, сидя плечом к плечу, Мари неожиданно ухватила мою руку и поднесла ее к собственной груди. Она вдруг вся задрожала и прошептала:
– Я тебе не нравлюсь? – на её карие глаза навернулись слезы.
– Если бы ты мне не нравилась, я бы никогда не женился на тебе. Скажу даже более – я тебя очень сильно люблю.
– А если так, то почему ты…
– Что почему? – я сделал вид, что не понимаю, о чём она говорит.
– Почему ты не обнимаешь и не целуешь меня? – спросила она и сильно покраснела.
– Как же, девочка моя, не целую?
Я наклонился и чмокнул ее в щечку.
– Не так! – разозлилась вдруг она.
– А как?
– Так… По-настоящему. Как это бывает у взрослых.
– Подожди. Ну, мало ли, как это бывает у взрослых. Наш брак, Машенька, вовсе не сделал тебя уже взрослой. Тебе еще только пятнадцать. И ты лишь вчера закончила гимназию. О какой взрослости ты говоришь? Я обещал твоему дяде относиться к тебе, как к собственной дочери. Хотя, у меня не было еще опыта отцовства. Но я должен…
– Я уже не маленькая, – порывисто отчеканила она.
– А я вот совсем иного мнения на сей счет. И как учитель, могу тебе сказать, что ты еще сущий ребенок. Еще вчера ты играла в куклы.
Она ударила меня по руке и крикнула:
– Я взрослая! Я взрослая! Я так не могу!
А после она начала громко плакать. И плакала так горько и безутешно, что я даже не знал, как ее успокоить. Мне пришлось дать ей немного бромистых капель и отнести в спальню. Там я ее раздел и уложил в кровать.
Каким же живодером, очевидно, я представлялся ей в тот момент. Я и сам себе представлялся чудовищем. В тот день она проспала до вечера. А вечером я навестил ее. И принес ей прямо в постель теплое какао. А после мы снова стали читать книгу. Какой-то глупый французский роман. Во время чтения я обнял ее за плечи и лишь немного прижал к себе. А моя рука, будто невзначай, оказалось на ее маленькой груди. Пока я читал, я потихонечку, едва касаясь пальцами, чуточку поглаживал и теребил её сосок. Я чувствовал, что она почти не слушает меня. От наслаждения она даже прикрыла глазки.
– Тебе нравится, когда я чуточку ласкаю тебя?
– Да… – прошептала она, откинув голову на подушку.