Страница 86 из 110
На Рождество я ездил в имение Грачевых и провел там несколько дней. Они были до однообразия похожи. Днём я с нескрываемым обожанием любовался Машенькой, с трудом подавляя в себе приступы жуткого вожделения. А ночью? Ночами я безумно страдал. Никогда еще, господа, я не испытывал такого чудовищного желания, которое мне не помогало снять даже еженощное рукоблудие. Сейчас я отчетливо понимаю, что в пучину безумной похоти меня ввергало не столько объективное состояние собственной физиологии, сколько бесовские козни. Если бы эта история произошла в недавней яви, я полагаю, что муки мои не были бы столь значительными. А здесь сам сон, его хитроумная реальность или небытие производили со мной все эти фокусы. Вы и раньше, верно, замечали, насколько сильнее бывает плотская тяга во время так называемых эротических сновидений, нежели в реальности. Так и здесь – весь этот странный мир имел свойства гиперреальности и гиперощущений. Такого просто не бывает в яви.
А тут ночами я представлял себе такие дьявольски развратные картины, что по утрам, вспоминая их, я приходил в полнейшее уныние. Я не понимал, какие бесы подталкивали меня ко всем этим невероятным видениям.
Однажды, устав от рукоблудия, я заснул и увидел вполне себе реальный сон.
– Сон во сне? – перебил его Владимир.
– Да, вы верно заметили. Это был «сон во сне», но какой… Это был совсем безумный сон. Мне снилось, будто я не выдержал телесного томления и среди ночи поплелся в Машину комнату. И что я вижу? В свете нескольких свечей она лежала на кровати и крепко спала. И сон ее был слишком глубок. Я потянул за край одеяла – оно легко соскользнуло и упало на пол, обнажив голое тело Мари. Да, Мари в этом сне была полностью обнажена. Ее девичье тело казалось мне таким прекрасным и беззащитным. Она широко раскинула тонкие руки, которые покоились рядом с прядями ее распущенных русых волос. Маленькие груди опали во сне и выглядели такими нежными, что пальцы сами собой тянулись к соскам. Как же мне хотелось их сжать. Но я боялся, что если дам волю рукам, то непременно потревожу её сон. А вдруг она вскрикнет от испуга. И на ее крик прибежит верный страж Иван Ильич.
Забегая вперед, хочу сказать о том, что к моменту моего затянувшегося ожидания, Иван Грачев стал раздражать меня своим извечным назойливым присутствием и, как мне казалось, слишком навязчивой опекой, которую он постоянно проявлял к своей племяннице. Я полагал, что его внимание к ней переходит всяческие границы. Мне виделось, что на правах будущего супруга Мари, я уже и сам в состоянии лишний раз проследить за ней, её учебой, её отдыхом, питанием и прочей ерундой. Но нет, словно неусыпный Цербер, черноволосый Грачев постоянно присутствовал рядом и не давал мне по-настоящему сблизиться с моей будущей женой. Я даже еще ни разу не успел поцеловать ее в губы, хотя мои ухаживания длились уже более двух месяцев. И помимо цветов, конфет и прочих мелочей, я купил для Машеньки дюжину самых роскошных платьев и даже серую беличью шубку. Теперь она ходила в ней в свою гимназию. О, эти покупки доставляли мне немыслимое наслаждение. Я ожидал того времени, когда мне будет позволено, покупать своей молодой жене нижнее белье, чулочки и туфельки. Я непременно бы желал, чтобы всё это она тут же примеряла. При мне. Но я отвлекся…
Понимаете, господа, ждать полгода близости, мечтать о ней день и ночь – это ли не мука? Желать и не получать. Этот невольный целибат, устроенный мне семейством Грачевых, я переносил с огромным трудом. Именно это воздержание и порождало в моей душе сонмище безумствующих фантомов.
О них еще впереди…
В этом, новом сне, я приблизился к спящей Машеньке. Не скрою, я не мог оторвать глаз от её темного, чуть выпуклого лобка. Во сне она пошевелилась и, словно невзначай, опустила руку прямо на своё мохнатое сокровище. А после ее ноги раздвинулись, и она как-то странно задышала во сне. Господи, подумал я, наверное, моя девочка тоже давно мучается от телесного желания. Возможно, что она еще ни разу в своей жизни не испытала плотского наслаждения. Самого его пика. Ни разу не испытала полной разрядки. Бедняжка, думал я. За что ей такие муки? Она уже вполне развита… В тот миг я еще думал бог знает о чём. А сам медленно приближался к ней. А потом я присел возле ее раздвинутых ног. И я решился… Нет-нет, я не собирался тут же лишить ее невинности. Это было бы слишком. И это было бы против правил. Я решил лишь немного приласкать ее, дабы доставить ей наслаждение. Я надеялся на то, что она испытает его, даже не проснувшись.
Я наклонился к ее паху и еще сильнее раздвинул податливые ноги. Мои большие пальцы легли на ее половые губы. И я с наслаждением лизнул. А после я посмотрел ей в лицо. О, боги, она даже не пошевелилась во сне. Её сон всё так же был глубок, а дыхание казалось ровным. И тогда я с наслаждением задвигал языком. О, мои движения были настолько виртуозными, а язык изгибался так ловко, что через минуту Маша задышала порывисто и согнула ноги в коленях. Она вся подалась навстречу, ухватив мою голову цепкой ладошкой.
– Держу пари, что твоя нимфетка не спала… – отозвался Махнев.
– По-правде говоря, я тоже так подумал. Но дело обстояло иначе. Она отчего-то забормотала несуразное: «Дядя еще… Пожалуйста, еще…»
Глупая, подумал, я. Причем тут дядя? Что же ей снится? Может, ей снится что-то иное? Что она, скажем, ест мороженое. Бог её знает, что снилось моей маленькой невесте. Только она не просыпалась в ответ на мои дерзкие ласки. Я ощущал аромат ее заветного цветка. Его, чуть солоноватый привкус. И я понимал, что Маша далеко уже не ребенок. Что она вполне себе взрослая девушка. Не скрою, это обстоятельство немного угнетало меня. Я с ужасом думал о том, что она с каждым годом будет взрослеть больше и больше. Увы, господа, в этом сне, как и в предыдущей жизни, не менялась моя извращенная суть. Я всё так же любил лишь легкий намек на зрелость. Молочную спелость плода. Почти зеленый вкус. Мне нравилось срывать печать невинности, а после постепенно развращать. Постепенно! И главное в этой игре было то, чтобы объект моего вожделения был абсолютно непорочным. Чтобы все мои исследования и поиск взаимного наслаждения он воспринимал с огромным удивлением, почти потрясением. Чтобы я уговаривал преодолеть стыд, порою даже наказывал и слегка унижал. И миловал при этом. И любил…но после.
– Родион, тебе надобно написать научный труд или роман о соблазнении неопытных юниц, – усмехнулся Махнев. – Ты настолько искушен в этом ремесле и вскрываешь такие пласты собственной натуры, что я порою искренне восхищаюсь твоими изысканиями.