Страница 67 из 110
На следующий день дядька поехал к Пенкиным свататься.
– Вот как! – подивился Владимир. – Лихо. Все бы так…
– Да, я и сам не мог поверить в собственное счастье. Пенкины, конечно, согласились. Мне кажется, что они были до того изумлены приходом таких важных сватов, что даже не скрывали своей явной радости. Ладно, долго рассказывать не стану. Скажу только, что в начале осени мы уже сыграли свадьбу. Народу на свадьбе было немного. Но, верите, братцы, я от внезапного счастья так ошалел, что без вина ходил, словно пьяный. Выйду, бывало, во двор ночью и рыдаю от умиления, повторяя: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я такой счастливый». Я и вправду был таким счастливым, что мне аж перед людьми совестно было. Все казалось, будто другие люди жутко несчастные, ибо не дано им такого счастья, что мне привалило.
– Все-таки любовь – это великая сила, – прошептал Травин.
– Да, я любил, – признался Булкин. – Любил безумно. Бывало, я смотрел на свою молодую жену, пока она еще спала, и еле дышал от тихого упоения её неземной красотой. После свадьбы была первая наша ночь.
– О, вот тут можно подробней…
– Нет, не стану. Стыдно. Скажу только, что ночь эта разочаровала меня. Нутром я чувствовал, что невеста моя вовсе не любит меня. Что все её печали по мне были одним большим притворством. Она даже лицо от меня вечно воротила, когда я целовал ее в уста. И на ласки мои не отвечала. Ни пыла в ней ко мне не было, ни страсти. И потом было еще одно обстоятельство…
– Какое же?
– Стыдно о том говорить, – замялся Макар и покраснел.
– Ну, ты даешь! Что с тобой?
– Ладно, скажу, – Макар махнул рукою. – На простыне брачной не было следов крови.
– Ох, опять это язычество, – хмыкнул Владимир. – Ну-ну. Я не в осуждение. Рассказывай далее. Чем она тебе это объяснила?
– Она божилась, что девственница. И что подобное иногда бывает. И что она готова поклясться на Библии за то, что не лжёт.
– А ты что?
– Я поверил. И зажили мы с ней, как муж и жена. Только, повторюсь, не ласкова была Василиса со мною. Бывало, что близости с ней я не мог дождаться неделями. Всё-то у неё какие-то отговорки были. Всё-то причины какие-то, чтобы не делить со мною постель.
– Ах, она коварная, – улыбнулся Владимир. – Ну, а ты чего, словно телок, на привязи у неё ходил? Нашел бы с кем согрешить, раз законная жена не сильно-то давала.
– Вот да, – встрял Травин. – Прости меня, Макар, но я помню, как на первом уроке Виктор, зачитывая список твоих грехов, упоминал о том, что ты был постоянным посетителем домов терпимости, и что у тебя было восемь любовниц, да еще крестьянок молодых ты выкупал и соблазнял. Или я что-то путаю?
– Ничего вы, братцы мои, не путаете. Всё ровно так и было в той жизни, из которой я недавно прибыл. Скажу даже больше – у меня каждый день были новые бабы и девки непорочные. Мне кажется, что Виктор тогда даже не все мои грешки плотские описал. Я слыл самым первым охальником и развратником в нашем уезде. Жена моя Груня, уж сколько со мною мучилась. Одному богу то известно, сколько слёз от ревности она пролила. А я ничего с собою поделать не мог. Ни одну юбку мимо себя не пропускал. Даже с поповной нашей переспал. Мало поповной, но и дочку попа я ловко оприходовал.
– Во-он оно что! – рассмеялся Владимир. – Это я понимаю. А то страдал он, бедный, по жене своей коварной.
– В том-то и дело, что в этом сне распрекрасном я и сам был каким-то не таким. Более совестливым что ли. Хотя, вру. Дело не в совести и не в стыде. Всё дело в том, что полюбил я эту Василису, словно безумец. Казалось, что никого так не любил. Да и не смог бы полюбить. Окромя ее, я ни одной бабы рядом с собою видеть не желал.
– Определенно, некоторые уроки нашего патрона носят не только назидательный характер, но и дают много пользы и удовольствия для души, – пробормотал Травин.
– Вы полагаете, Родион Николаевич? – без улыбки произнес Махнев.
– Несомненно, что так. Владимир Иванович, ну посудите сами, ведь Макар Тимофеевич полюбил. А разве любовь не высшее счастье для человека?
– Это как посмотреть. Я читал в одном французском романе рассуждения весьма неглупого автора. Так вот он считал любовь – определенной формой «оглупления» индивида. Что человек под влиянием субъективных физиологических факторов, куда относится и зрительный образ, и осязание, и обоняние, вкупе с факторами романтической атмосферы, куда относятся поэзия и музыка, влюбляется в другого индивида. И что всё это происходит в природе лишь только во имя одной цели – воспроизводства себе подобных. Размножения, иными словами. Что природа «оглупляет» человека лишь только для одной цели – «плодиться и размножаться».
– При всем уважении к мнению этого автора, я вынужден с ним не согласиться, – возразил Травин. – Эдак вы великое чувство, воспетое поэтами, упростите до одной лишь физиологии.
– А разве всё не так? – с грустной улыбкой хмыкнул Махнев. – Честно сказать, мне не удалось в полной мере испытать это высокое чувство в моей последней жизни. Как это ни чудовищно, но именно в моём случае всюду и присутствовала та самая грубая физиология. Только в отличие от божьего замысла «плодиться и размножаться», мои интересы лежали в плоскости плотских наслаждений. И это было слишком далеко от желания иметь собственных детей и как-то продолжиться в роде.
– Володя, так тебе лет-то, сколько было, – произнес Макар. – Ты же совсем молодым умер.
– И?
– Что же ты казнишь себя за то, что тебе не хотелось женитьбы и детей? Прошло бы лет эдак десять, ты бы, как водится, нагулялся и захотел бы собственных отпрысков – продолжателей твоего славного рода.
– Может быть, может быть, – с лёгкой грустью отозвался Владимир. – Самое смешное, господа, что я захотел иметь собственных детей только здесь. И от той женщины, которую при жизни часто гнал от себя.
– Эх…
– Что-то мы отклонились от твоего рассказа, Макар. Дальше-то что было?