Страница 9 из 37
8 глава
Маша
Все происходит быстро.
Костян толкает Глеба в грудь — и в ту же секунду понимает, что зря. Глеб не отлетает, как Костян, видимо, рассчитывал. Глеб делает короткий шаг в сторону, перехватывает его руку и одним движением разворачивает так, что Костян влетает плечом в стену. Глухой удар, сыпется штукатурка.
— Я предупреждал, — спокойно говорит Глеб.
И тут начинается…
Костяновы дружки кидаются разом, трое. Рома встречает первого — ныряет под замах и бьет коротко, снизу, под ребра, так что парень складывается пополам и хрипит. Второго перехватывает Серый — местный Серый, который, оказывается, без раздумий встал на сторону городских. Третий летит на Глеба, но Глеб уже снова собранный, холодный, страшно спокойный, и уходит от удара так легко, будто всю жизнь только этим и занимался.
Музыка не останавливается. Диско-шар крутится. Кто-то визжит, кто-то лезет разнимать, кто-то, наоборот, подзуживает. Оля хватает меня за руку и тянет к стене, но я вырываюсь — потому что Костян, гадина, уже снова на ногах, и в руке у него блестит горлышко разбитой бутылки.
— Глеб! — ору я.
Он оборачивается. И я делаю то, чего сама от себя не ожидала, — хватаю с ближайшего стола пластиковый стакан с лимонадом и швыряю Костяну под ноги. Он поскальзывается на луже, нелепо взмахивает руками — и Рома добивает картину, аккуратно подсекая ему ногу.
Костян падает. На задницу. На глазах у всего клуба.
И это, пожалуй, страшнее любого синяка.
— Машка! — восхищенно орет Толян. — Ну ты даешь!
В общем, обошлось малой кровью.
У Ромы рассечена губа — он трогает ее языком и довольно скалится, как кот, который только что своровал сметану. У Глеба сбиты костяшки и царапина на скуле. У Костяна — порванная футболка, мокрая задница и уязвленная гордость, что, кажется, болит сильнее всего. Кто-то из его компании держится за бок, но в целом — все целы. Просто очень злые и очень растрепанные.
— Атас! — влетает кто-то с крыльца. — Бабка Зина за участковым побежала! И Михалыч с ней, с фонарем! Разгонять идут!
Музыка прекращается.
— Так, — Серый хватает командование на себя. — Все врассыпную! Свои — за мной, на речку! Быстро, пока не повязали!
И вот тут вечер из «ну влипли» превращается в чистый, безумный восторг.
Рома хватает меня за руку и тянет за собой из клуба.
Мы вываливаемся из клуба гурьбой, хохочущие, растрепанные, и несемся в темноту — через дворы, через огороды, по тропинке вниз, к реке. Сзади орет бабка Зина, мечется свет фонаря, но куда там — мы знаем тут каждую кочку, а они нет. Рома хохочет так, что спотыкается. Глеб ловит меня за руку на крутом спуске, чтоб не упала, и не отпускает. И я не вырываюсь.
Звезды над головой. Теплый ветер в лицо. Вино и адреналин в крови…
Я давно так не бегала!
Река встречает нас черной, теплой, гладкой водой и стрекотом кузнечиков.
— Купаться! — вопит Толян и с разбегу, как был — в футболке, в джинсах, — прыгает с мостков. Фонтан брызг и эхо разносится по округе.
И все. Понеслось. Девчонки визжат, парни сигают следом, кто-то стягивает кроссовки, кто-то плюхается прямо в них. Теплая ночная вода, серебро лунной дорожки, смех, плеск…
Я тоже захожу — по колено, потом по бедра, синее платье липнет к ногам и темнеет от воды, но мне все равно. Я запрокидываю голову к звездам и смеюсь просто потому, что хорошо. Так хорошо, что щемит в груди.
Пацаны с девчонками устраивают войну на брызги где-то у мостков. А я отхожу чуть в сторону, туда, где тише, где вода доходит до груди и качает меня, теплая, как парное молоко. Я наслаждаюсь моментом и совсем не думаю ни о чем…
И не сразу замечаю, что Глеб рядом.
Он подходит бесшумно. Вода стекает по его лицу, по шее, футболка прилипла к плечам, и в темноте его серые глаза кажутся почти черными, а может это у меня фантазия дорисовала… Он смотрит на меня так, что у меня сбивается дыхание.
— Ты что, — выдыхаю я и делаю шаг назад. Вода мягко толкает в спину. — Глеб, не надо…
— Чего не надо? — тихо.
— Того, о чем ты думаешь…
Он делает шаг ближе. Я еще один — назад. И еще. Пока спиной не упираюсь в нависшую над водой иву, а дальше отступать некуда…
— Ребята… вон, услышат, — лепечу я. — И вообще… мы только сегодня… я тебя не знаю… ты городской…
— Знаю, — соглашается он. И его ладонь ложится на мою щеку — мокрая, теплая, осторожная. — Знаю, что некрасиво. Что неправильно. Что я тут без году неделя и лезу к тебе, как последний…
Он осекается.
— Но ты меня манишь, — говорит он, и голос у него вдруг хриплый, незнакомый. — Весь этот чертов день. С самого колодца. И я сопротивлялся, честно, целый день сопротивлялся. А больше не могу…
Я открываю рот — то ли возразить, то ли… я сама не знаю что.
И не успеваю.
Потому что он наклоняется и целует меня.
В губы. Прямо в теплой черной воде, под ивой, под россыпью звезд. Сначала я упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю, мычу что-то протестующее. А он не давит. Он целует медленно, мягко, давая мне время оттолкнуть его по-настоящему, если я захочу.
А я не хочу.
Вот в чем весь ужас. Я не хочу.
Мои руки сами разжимаются. Перестают толкать — и начинают цепляться за мокрую ткань его футболки. Я закрываю глаза, и мир сужается до его губ, до вкуса вина на них, до того, как его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Вода качает нас, и где-то совсем близко смеется компания, а мне кажется, что мы тут одни. Во всей вселенной.
Когда он наконец отстраняется — на миллиметр, не больше, — я слышу собственное рваное дыхание. Цепляюсь за его футболку на талии и рвано дышу.
— Вот теперь, — шепчет он мне в губы, — точно некрасиво поступил…
А я понимаю, что пропала.
Совсем.
Окончательно.