Страница 6 из 37
5 глава
Рома
— Ой, теть Валь, я, пожалуй, пойду помогу, — киваю на окно, за которым Маша тащит через двор два полных ведра. — А то девчонка сейчас сломается.
Тетя Валя медленно поворачивается. Окидывает меня взглядом с головы до ног — таким, что хочется на всякий случай проверить, на месте ли еще кошелек и совесть.
— Сломается она, как же, — хмыкает. — Эта девка ведер перетаскала больше, чем ты в жизни шагов сделал, помощничек, — и все-таки машет полотенцем в сторону двери: — Да иди уж. Только смотри мне!
Дважды повторять не надо.
Меня ветром сдуло.
Не то чтобы я внезапно проникся колодцами и крестьянским бытом. Просто под этими ведрами и правда сгибается девчонка с косой — и ноги несут меня к ней куда быстрее, чем мозг успевает сообразить, что я только что наврал взрослой женщине прямо в ее добрые, цепкие глаза. Мачеха у Глеба хорошая, и родственнички у нее нормальные… А я врать не очень и привык, обычно мне это и не нужно.
— Дай помогу, — говорю и хватаюсь за ведро.
Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.
— Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? — спрашивает.
— Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.
— А-а. Ну тягай.
И отдает мне ведро. Полное. До краев.
Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок — ледяная, аж дыхание перехватывает, — и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.
Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.
— Тяжело, городской?
— Совсем нет, — вру я, чувствуя, как плечо отваливается. — Это… медитативно.
— Ага. Друг твой вон тоже медитирует…
Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.
И смотрит он не на меня. И не на ведро…
К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.
Первая: курицы — твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» — это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья — и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.
— Ты заметил? — Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. — Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.
— В смысле?
— В прямом, — он плещет водой в лицо. — Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.
— И тебя это бесит? — усмехаюсь я. — Или…
Он молчит. Потом фыркает.
— Бесит, — признает. — Жуть как.
Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов — а живого, азартного, с чертями в серых глазах.
И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.
Но об этом я подумаю потом.
Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ — в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать — мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».
«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.
— Машунь, — мурлычет тетя Валя, убирая посуду. — Достань-ка из погреба ту настойку, что на смородиновом листе. Гостей надо угостить.
— Теть Валь, — Маша делает большие глаза. — Им же нельзя. Они на перевоспитании. Ты сама мне говорила, что племянница сказала их не баловать!
— А я и не им. Я себе и тебе, — невозмутимо отвечает хозяйка. — А они уж как-нибудь рядом постоят, понюхают.
Глеб встречается со мной взглядом. И я вижу, как в нем загорается то самое — то, из-за чего мы каждый раз и влипаем.
— Постоять, понюхать, — медленно тянет он. — Это мы можем…
— Это вы умеете, — поправляет тетя Валя, не оборачиваясь.
А Маша уже идет к погребу, и на пороге кухни оглядывается через плечо, и в этом взгляде мелькает не насмешка над нами.
Что-то опасное.
Что-то, отчего у меня по спине прокатывается холодок, хотя в кухне жарко, как в бане.
Зря она это.
Потому что у нас с Глебом есть одна общая суперспособность: мы не умеем останавливаться вовремя.
И, судя по всему, эта длинная деревенская ночь только начинается… Сейчас только бы отвоевать первый глоток настойки… И все пойдет как по маслу.