Страница 4 из 37
3 глава
Глеб
Кабинет отца я ненавижу с детства.
Темное дерево, тяжелые шторы, запах кожи и старых книг. Сюда меня всегда тащили ровно за одним — объяснить, что именно я опять сделал не так. И вот, одиннадцать утра, после ночи в участке, после адвокатов, после всех бумаг, — я снова стою тут, как нашкодивший второклассник.
Только теперь нас двое.
Рома рядом, и впервые на моей памяти ему нечего сказать. Челка прилипла ко лбу, под бровью пластырь, весь его обычный веселый темперамент куда-то сдулся. Напротив — два кресла. В них два человека, от которых сейчас зависит вся наша жизнь. Мой отец. И отец Ромы.
Они даже похожи. Оба тяжелые, властные, привыкшие, что их слушают с полуслова. Отец Ромы прилетел утренним рейсом прямо с переговоров — и по его лицу прекрасно видно, во сколько ему обошелся наш сюрприз.
— Я не стану комментировать ваши очередные приключения, — наконец произносит мой отец. Тихо. Спокойно. И от этого спокойствия по спине ползет холод. — Молчу, потому что если начну — наговорю лишнего. Битая твоя машина — ладно, куплю новую. Страховка возместит ущерб им… Драка просто мерзость с вашей стороны. Но витрина, протокол и наша фамилия в этом протоколе… — пауза. — Это все… это вау.
— Пап, я…
— Я не закончил.
Закрываю рот.
— А ты, — он переводит взгляд на Рому, и тот отводит глаза, — только прилетел. Сутки в городе. Сутки! И уже в обезьяннике. Отец твой все бросил и примчался.
Отец Ромы тяжело выдыхает.
— Я думал, ты повзрослел, — говорит он сыну. — Я надеялся на это.
— Пап, это случайность…
— Случайность — это когда один раз, — обрубает мой отец. — А у вас это образ жизни. И мы, кажется, слишком долго закрывали на это глаза…
Дверь тихо открывается. Входит Лена. Моя мачеха. Она младше отца, светлая, легкая, единственная в этом доме, кто смотрит на меня без приговора в глазах. Хоть она и мачеха мне, но мне кажется, я не просто так называю ее мамой. Она мне ее заменила, по сути. Ставит поднос с кофе, садится в сторонке. Ловлю ее теплый и сочувственный взгляд, и от этого почему-то только горше.
— Мы с твоим отцом все обсудили, — мой отец кивает на отца Ромы. — Деньгами вопрос закроем. Витрину, тачку, потерпевших — все уладим. В последний раз. Но просто заплатить и сделать вид, что ничего не было, — больше не выйдет. С вас обоих надо это снять. Эту вашу столичную дурь.
— В смысле «снять»? — осторожно.
И тут впервые подает голос Лена.
— У меня в деревне родня есть, — мягко. — Тетка. Большой дом, хозяйство. Тихо, далеко, людей мало, — смотрит на меня почти виновато. — Глеб, я не хотела предлагать. Но отец спросил, и… там правда хорошо…
— Деревня, — повторяю я.
— Деревня, — кивает отец. И впервые за все утро в его голосе что-то вроде удовлетворения. — Лето. Оба поедите туда. Без тачек, телок, клубов, без безлимитных карт. Поживете, руками поработаете, узнаете, откуда вообще еда берется. Авось мозги на место встанут.
— Это шутка? — нервно усмехается Рома. — Серьезно? Мне через две недели…
— Отменишь, — спокойно его отец.
— Пап!
— Па, — поворачиваюсь к своему, — ты ж не серьезно. Мне там что делать⁈ Коров доить⁈
— Может, и коров, — пожимает плечами. — Там будет виднее.
— Я не поеду в какую-то…
— Поедешь.
И в этом одном слове столько металла, что все. Спорить бесполезно.
Мы спорим еще минут двадцать. Рома взывает к логике. Я — к совести. Перебиваем друг друга, возмущаемся, несем аргументы один тупее другого. Я ляпаю, что у меня аллергия на сено. Рома врет, что у него еще есть важные дела. Мы оба орем, что это средневековье, дикость и попрание прав человека.
Но нас не слушают.
Точнее, слушают — с тем терпеливым, чуть скучающим лицом, с каким взрослые слушают детский рев, зная, что само пройдет. Отец пьет кофе. Отец Ромы залипает в телефон. Лена смотрит на меня с сочувствием — но я вижу, что она на их стороне. Она правда верит, что нам туда надо.
— Вещи собирайте сами, — роняет отец, когда мы выдыхаемся. — Машина заказана. Выезжаете утром.
— Утром⁈ — хором.
— Утром.
И все. Никаких переговоров. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
Вываливаюсь из кабинета злой, как сто чертей. Рома тащится следом, и мы молчим — даже ругаться нет сил.
— Слушай, — наконец, в коридоре. — А может, сбежим?
— Куда? — мрачно. — Карты заблокировали. У меня налички на одну заправку.
— Гады, — с чувством шипит друг.
— Гады, — соглашаюсь.
Стоим в коридоре огромного, дорогого, насквозь чужого сейчас дома. Два взрослых лба, которых, как щенков, отправляют в ссылку. И я еще не знаю, да и откуда мне знать, что эта ссылка перевернет все. Что в этой дыре меня ждет такое, за что я потом еще буду отцу спасибо говорить…
Но это потом. А пока я иду собирать чемодан и тихо ненавижу вселенную.