Страница 3 из 37
2 глава
За два дня до этого…
Глеб
Свет в «Сатурне» бьет по глазам. Фиолетовые лучи режут темноту, по потолку ползут красные пятна, а бас вбивается прямо в грудь, и сердце начинает стучать в ритм треку. Я люблю это место. Тут меня знают и не задают вопросов. Тут стакан наполняют раньше, чем я успеваю чего-то захотеть.
Но сегодня все это не важно. Так, фон.
Потому что сегодня вернулся Рома…
Я вижу его сразу от входа. Эту челку ни с чем не спутать — она у него теперь фиолетовая, и лезет в глаза. Стоит у нашего стола, вокруг какие-то девчонки, машет руками и ржет так, что смеются все рядом. Полгода…
Полгода этот придурок мотался по своим сборам за границей. И вот он! Прилетел!
— Ну, наконе-е-ец-то! — кричу я сквозь музыку.
Он оборачивается. Лицо вспыхивает. Расталкивает девчонок, летит ко мне, и мы сталкиваемся так, что в глазах темнеет. Лупим друг друга по спине, как два борца.
— Глеб! Братан! Ты вообще не изменился, чертяка!
— А ты оброс, — дергаю его за челку. — Это что у тебя на голове?
— Это, вообще-то, стиль. Тебе не понять, у тебя вкуса с рождения нет.
Я смеюсь. Широко, запрокинув голову и ощущая себя безгранично счастливым. Сейчас не нужно натягивать вежливую улыбку, которую я тяну на отцовских ужинах. Не надо держать лицо… С Ромой не надо быть тем, кем я не являюсь. С Ромой можно просто быть собой…
Мы выпиваем. Музыка качает, бас бьет в кровь, и я чувствую, как с плеч сползает вся та тяжесть, которую я чувствую последние месяцы. Рома орет мне в ухо про Барселону, про какую-то яхту, про то, как чуть не утопил телефон в бассейне, — и я ору* в ответ, и мне хорошо.
Очень хорошо.
— А помнишь, — он наклоняется ближе, перекрикивая музыку, — как мы в десятом угнали тачку с поля для гольфа?
— Это ты угнал. Я просто сел за руль, потому что ты не умел.
— Это все лирика! Главное — врезались вместе!
— В клумбу директора…
— В люби-и-мую клумбу директора! — он поднимает стакан. — За нас. За то, что мы встретились!
Чокаемся.
Вот он, лучший вечер! Первый за полгода.
Дальше все расплывается. Не потому что не помню — помню все. Просто вечер в какой-то момент перестает быть набором событий и превращается в одну сплошную яркую полосу…
Танцпол. Чьи-то тоненькие руки, но чет сегодня не хочется, хочется приключений на задницу, а не на голову и член. Потому, я быстро отвадил девчонку.
Шот, который Рома вливает в меня с криком «за дружбу не отказываются!». Снова танцпол. Другая девчонка в чем-то серебристом, хохочет над каждой моей шуткой. Рома на диване отжигает так, что у охраны лица как на похоронах. Потому что ни ему, ни мне невозможно что-то предъявить.
А потом мы выбрались на улицу.
Ночь теплая, немного даже душная. Неон красит асфальт в кислотный цвет. Моя машина — низкая, черная, та самая, что отец подарил на восемнадцать со словами «только не угробь» — стоит у входа, и в стекле дрожат фонари. Я ее как бы уже больше трех лет берегу…
— Прокатимся, — говорит Рома. Глаза горят. — Чуть-чуть. По пустой набережной, с ветерком!
И я, гений, соглашаюсь.
Сажусь за руль. Я почти трезвый, по крайней мере, так мне кажется. Так ведь всегда кажется, да? Выруливаем на набережную, и мотор отзывается глубоким сытым рыком. Рома орет от восторга. Я добавляю газу. Стрелка ползет. Фонари сливаются в одну линию…
— Еще! — орет он.
И я добавляю еще.
А из-за поворота выползает чужая машина. Как-то сильно медленно… Или это я так быстро гнал? Но нет, и ста двадцати не было! И эта машина на секундочку, ехала не в своей полосе. Так что она выскочила прямо нам наперерез.
Дальше — доли секунды, растянутые в вечность.
Выворачиваю руль и торможу. Визг резины бьет прямо в голову. Машину ведет. Рома хватается за панель. И мы по касательной целуем тот светлый красавец в бок — глухой, тошнотворный удар, скрежет железа, звон, — и моя машина, проехав боком еще пару метров, утыкается в бордюр. Встала.
Блять, благо не разбил!
Тишина.
В ушах звенит. Я цел. Рома, белый как мел, поворачивается:
— Живой?
— Вроде.
И тут из светлой машины вылезают трое. Большие. Очень большие. И настроены, мягко говоря, не чай с печеньем пить…
Что было дальше — я бы лучше не помнил. Скажу одно: весельчак и баскетболист Рома с фиолетовой челкой, которого эти приняли за неформала, в драке оказался куда полезнее, чем я думал. Один из тех троих очень неудачно облокотился на чью-то витрину, аккурат на набережке, где мы чуть не поцеловались, и витрина этого не пережила. Другой сам въебался в свою же белую аудюху, я ему только направление дал…
Полиция, которые приехала совсем скоренько, смотрели на нас, на две битые машины и на гору стекла без капли любви и сочувствия…
Я сажусь на бордюре. Рома рядом, прижимает к рассеченной брови салфетку. Над нами мигают сине-красные огни, и от них вечер окончательно перестает быть томным.
Приплыли…
— Глеб, — тихо. — Это плохо, да?
— Это очень плохо.
Достаю телефон. Экран в трещинах, но живой. Листаю до единственного контакта, который может нас вытащить. И у которого мне сейчас меньше всего хочется чего-то просить. Палец завис над зеленой трубкой.
Глубокий вдох.
Звоню отцу.
Гудок. Второй. Третий.
— Глеб? — голос сонный и сразу настороженный. — Ты знаешь, который час?
— Пап… — смотрю на мигалки, на весь этот пиздец, на Рому. — Пап, нужна помощь. Сразу скажу, мы живы. Но… тебе лучше приехать…
Тишина в трубке. Долгая. Тяжелая. Хуже любого крика. Ясно, что мне пизда.
— Где ты? — наконец. Не вопрос. Приговор.
Называю адрес ближайшей кафешки. Он кладет трубку. Молча. И это молчание пугает меня в сто раз сильнее, чем если бы он орал.
— Ну что? — спрашивает Рома.
— Едет. Мы покойники, Ром…
*«ору» — это смеется он, на сленге… Ну так, вдруг, решила уточнить