Клятва и клёкот

2

Смочить ткань, вымыть, промазать смесью трав, пошептать, как учила Любомила – и так снова и снова, пока не утихнут стоны и мольбы. Дивосил старался не смотреть на рваные края ран, на ошметки кожи – впивался взглядом лишь в грязь и травы.

Казалось, Гданец превратился в Ржевицу или что похуже, ведь в Ржевице они дрались с врагами княжества, а тут – будто сами с собой. Над крышами ухали совы, клекотали соколы, разрывая когтями чародейские сети. Поднимаясь ввысь, они ускорялись и налетали на воинов, впивались когтями в лица, калечили и летели дальше.

У ворот детинца толпился любопытный люд, глядел на резню, но словно издалека, со странными задором и радостью. Да, Дивосил успел заметить, как усмехались чумазые дети и их отцы, мол, поделом вам, нечего сытно жить да сидеть в тепле, пока прочие ходят в простых рубахах и недоедают.

Искалеченных воинов и перевертышей относили к травникам. Кто-то даже умудрялся доходить сам, сгибаясь пополам от боли. В одной руке – меч, а другая зажимает рану. Дивосил не глядел на плащ, не спрашивал, мол, за что ты, милый человек, воюешь, нет – молча промывал, помогал унять боль, перематывал тканью. Потому что каждый имел право на жизнь, а остальное – после.

«Не смотреть на терема, не совать нос за ворота», – он твердо держался за эту мысль, хотя краем глаза видел пылающие крыши.

Когда Пугач убил Ярину и Мстислава, остальные чародеи зароптали. Они не слушали никаких доводов – подняли шум, и тогда роды восстали – Ясные, Огнебурые и.. как же их? Позабыл! Все, кто хоть на каплю относил себя к чародеям и желал служить Совету.

Пугач в ответ вооружил птичник, собрал княжескую дружину и показал берестяную грамоту, подписанную Мирояром. Почему князь не показался даже теперь – Дивосил не понимал. Говорили – захворал, да ведь больной, лежачий грамоты подписывать вряд ли станет. Наверное.

Тысяцкий помог Пугачу сплотить люд. Багряные и синие плащи столкнулись – и началась бойня. Травников и ворожей оставили в стороне, служки попрятались, а сенные девки бегали за настоями, травами, мазями, рвали рубахи на ровные куски, уносили грязную одежду и изломанные поножи.

Мимо пролетела израненная сова, чудом приземлилась на лапы и рухнула. Дивосил не умел обращаться с птицами, поэтому окликнул Любомилу. Ведунья стояла над витязем, что трясся в холодном поту и сплевывал кровь на морозную землю.

— Боль.. но, – прохрипел он и закрыл глаза. Последний рывок, еще больше капель на покрытой изморозью траве – и тишина.

Любомила выругалась и подбежала к сове.

— Проклятье, тьфу! – рыкнула ведунья и принялась быстро шептать заговор, прогоняющий боль.

— Стрельцы! – вдалеке воскликнул Пугач.

Зазвенела тетива. По улице прокатилась волна криков. Еще больше, страшнее. Дивосил сжал зубы и заставил себя смотреть только на травяную мазь из ромашки и мяты. Окунуть пальцы в туесок, смазать рану, уничтожая хворь, затем – заглянуть в глаза, проверить, не прокляли ли чарами, а если прокляли, то послать сенную девку за полынным отваром.

Не слышать хрипов, криков, стонов, не вслушиваться в бормотание полмертвых, вспомнить про ледяную стену внутри ребер. Не быть ими, умирающими, больными, уставшими, не чувствовать их боли. Водить руками, смотреть на кончики пальцев, исцелять, не смешивая свои чувства с их чувствами.

Шум не стихал, а тел становилось больше. Витязи с замотанными ранами вновь шли в бой, а Дивосил повторял каждому, что в следующий раз не сможет спасти, что нужно отлежаться. Но кто станет слушать простого травника?

От неправильности происходящего выворачивало все нутро, стоило лишь задуматься и замереть на миг. Враг почти на пороге, а они грызутся меж собой, делая Огнебужским огромное одолжение. О, горе, горе им!

Дивосил помотал головой и ругнулся на себя, мол, не время сокрушаться. Он подхватил под руки лучника, помог ему прилечь и принялся осматривать раны на левом плече и у живота. С такими не живут, но Дивосил боролся за любого, пытался вырвать из рук Мораны чем угодно – от настоев и мазей до заговоров, молитв и клятв.

Сколько раз он просил Темную Мать забрать его жизнь в обмен на чужую? Богиня не отвечала и поступала иначе, перерезая серпом очередную нить витязя или служки, который случайно оказался меж двух огней. Перевертышам везло больше. Видать, Велес любил своих слуг и не спешил приближать к себе или отправлять в Перунов Ирий.

— Глаза! Мои глаза! – витязь, лежавший в двух локтях от Дивосила, заметался из стороны в сторону. – Почему я не вижу?!

— Тебе выцарапали их, – отозвалась Любомила, выдергивая птичье перо из раны. С кончика сочилось что-то смолистое и гадкое. То ли грязь, то ли яд проклятия.

Тот застонал. Да, никто не смирялся с такими увечьями поначалу. Еще бы: из слуг Перуна и Сварога – в калеки. В Ржевице витязи, ослепленные или лишившиеся конечностей, травили и закалывали себя сами или просили друзей-братьев сделать это. Дивосил не мог их осуждать: лучше уйти так, чем повиснуть обузой на плечах рода. Возможно, хоть княжеским улыбнется Мокошьи они сослужат службу даже калеками.

Сбоку один окровавленный витязь тащил другого, обоих трясло.

«Почти не жильцы», – подумал Дивосил и тут же обругал себя за эту мрачную мысль.

Пришлось подскочить и, обходя лежавших на земле, осмотреть, метнуться к крыльцу, схватить сразу целый рушник (придется потрудиться, с двумя-то!), а после времеменно оглохнуть на обратном пути.

«Иначе, – говорил себе он, – утонешь в мольбах и просьбах помочь».

— Я, – прохрипел первый, – буду.. жить?

Дивосил молча взглянул на его спину, по которой расползлась рана, точно уродливый мак из мертвых земель со смолой внутри. Он ковырнул увечье пальцем, легко, едва касаясь, чтобы не задеть лишний раз, и понял: это не грязь, а куда хуже – гной. Неужели этот витязь бросился в битву больным?

Безумно захотелось выругаться, накричать, мол, навий ты человек, не понимаешь разве, что защищать княжество надо здоровым?! Худой, хромой или больной – сплошь трудности. Не зря же князь щедро платит за службу!

— Так буду жить или нет?! – он начал терять терпение.

Дивосил устало выдохнул и окликнул Любомилу, что совсем недавно наполнила свой туесок травами от хвори. Сам он занялся вторым – а того знатно лихорадило. Неудивительно: из живота торчало аж две стрелы. Вот тут придется хорошо попотеть!