Клятва и клёкот

1

Дербник оставил Марью и Зденку на постоялом дворе, наказав Сове следить за княжной и Горыней. Сам он побрел по улицам, надеясь найти харчевню или зеваку, которого можно расспросить. Догадки о страшных обрядах не давали покоя, мысли лезли одна мрачнее другой.

В Хортыни почти не было теремов – сплошь землянки да избы с крепкими тынами. И тишина. Не галдели девки, не гомонили мужики, купцы – и те торговали молча, не зазывали люд поближе, чтобы похвастаться тканями или каменьями.

Дербник потоптался, посмотрел на рядок изб и обомлел. Кое-где вместо коньков и соколов были вороны – иссиня-черные, выкрашенные то ли сажей, то ли чем-то еще. Уж не дегтем ли! Да за такое в Гданеце уже б давно высекли или чего похуже! Он свернул на другую улицу и прошелся, рассматривая крыши, тыны, окна. Коньки и вороны с издевкой косились на Дербника, на некоторых створках он заметил намалеванные перья вместо узоров, не соколиные и не совиные. Какая гадость! Давненько князь Мирояр не гостил в Хортыни! И куда только глядит посадник?!

Он завернул к харчевне, надеясь разузнать, что творилось в городе и не заезжал ли сюда княжеский посланник. У крыльца толпились мужики с кружками кваса. Завидев Дербника, они переглянулись и отошли в сторону.

Внутри было тускло: у одного-единственного стола догорала лучина, там же возился хозяин.

— Да благословят тебя боги, – неуверенно заговорил Дербник.

— А, боги, – словно призадумался хозяин. – Чего надо-то?

Мужик, седой, с редкой бородкой, был на голову ниже Дербника, но посмотрел так, что тот невольно сгорбился. Стало неприятно, аж тело пробрало!

— Из Гданеца я, – он решил не хитрить, – ищу своего друга. Он проезжал тут седмицу назад.

— Был какой-то, – мужик махнул рукой и отвернулся. – Девки галдели чегой-то.

— И куда подевался? – Дербник едва не рыкнул, теряя терпение.

— Та вродь здесь, – хозяин харчевни пожал плечами. – Не съели ж!

— В Хортыни? – Дербник заволновался: вдруг повстречает Сытника посреди улицы?

— Ага, – отозвался мужик. – Но ты не спеши, лучше выпей квасу.

Медяков при себе не было, а разбрасываться серебром или каменьями Дербник не спешил. Не стоило оно того, разве что..

— Скажи-ка, – он наклонился к хозяину и перешел на полушепот, – а не пропадали ли у вас люди?

— Тебя будто вчера из бани старухи вынесли, – мужик уставился на Дербника как на умалишенного. – Знамо дело, кого зима губит, кого лес уводит.

Он ухватился за эту нить и принялся расспрашивать, но от него отмахнулись, мол, не хочешь брать квас – ступай своей дорогой. Может, в другую харчевню зайти? Или вернуться на постоялый двор и повертеться там? Дербник с него и начал, да только там все были приезжие, а хозяин отмалчивался.

Стоило выйти наружу, как гомон у крыльца стих. Мужики косились, мол, долго еще будешь бродить поблизости? Расспрашивать их бесполезно. Пришлось свернуть на третью улицу, грязную и совсем бедную. На главной-то хоть избы были украшены и тыны стояли крепкие, а тут – сплошь землянки и помои снаружи.

Чутье говорило Дербнику бежать подальше и не оглядываться. Не зря ведь сказывалось: чем беднее человек, тем больше в нем злобы и ненависти. Здесь его могли убить за одну чистую рубаху или башмаки. Но ведь на людской жадности тоже можно было сыграть, как на гуслях.

Он миновал половину улицы. Чумазые дети, что бегали у тынов, стихали и прижимались друг к другу. Словно Дербник хворь чужеземная, а не простой молодец! Не рады ему в Хортыни. Это чувствовалось в словах, взглядах, да даже в воздухе! Хоть к посаднику иди и с него спрашивай!

Смачно выругавшись, Дербник с облегчением покинул бедняцкую улицу и вернулся на постоялый двор, в корчму. Среди приезжих было легче: никакой злобы, сплошь любопытство да пустые сплетни, что тянулись ниткой из Гданеца. Марья слушала с любопытством, Зденка лишь усмехалась. Кажется, ее веселила наивность княжны.

— Может, поднимемся? – предложил Дербник. Ему не нравилась похабщина, которая долетала до их ушей.

— Выдохни, – ответила Зденка. – А то нависаешь Перуновой тучей.

Он зыркнул на нее и вкратце описал прогулку. Харчевня, грязь, злоба и молчание. Ничего хорошего.

Марья отхлебнула квасу и хотела что-то сказать, но не успела – в корчму зашел до боли знакомый человек. Все трое разом обомлели: седеющие пряди, хмурое лицо, шрам на щеке и меч, один из самых легких и острых в Гданеце.

— Сытник, – прошептала Зденка и опустила голову, как провинившиеся дитя.

Сытник смерил корчму взглядом и прошел к их столу. Дербник сжал руки так, что побелели костяшки. Будут крики с руганью, проклятья и чуть ли не драка. Сытник не терпел непослушания.

— Не сберег-таки, – он устало вздохнул и сел рядом со Зденкой. Та поежилась. – Ну что, кто из вас додумался привести ее сюда, а?

— Не ругайся, – подал голос Горыня, сидевший у соседнего стола. – Ты не выше Мокоши-матери.

— Это была мояволя, – подняла голову Марья.

Сытник протер глаза. Дербник только теперь заметил огромные мешки. Видимо, спать ему в последнее время не приходилось.

— Из этого навоза я вас не достану никакими вилами, – недобро произнес он.

Горыня отвернулся. Дербник, Зденка и Марья непонимающе переглянулись. Сытник цокнул языком и начал рассказывать:

— Давно то было, вы еще птенцами бегали. Мы стояли аж за Ржевицей, ну, с той стороны, – Сытник раздвинул руки, показывая, насколько далеко находилось войско, – сеча за сечей. Мы не сразу поняли, что чародеи колдуют против нас. Наши же чародеи, представляете? Вот и я не представлял! И начался ужас. Старший приказал отступать в лес, не все послушались, эх! – он тяжело вздохнул. – В лесу нас настигли. Меня ранили, там я и упал. Очнулся уже у них, – Сытник указал рукой на Горыню. – Залатали, вишь. От тамошних волхвов я узнал, что горы уже не держат чародея, но выпустить его на волю может та кровь, которая вплетена в проклятье, – Сытник многозначительно взглянул на Марью. – Говорили, он будет звать ее, и чем сильнее рушатся камни, тем громче будет зов. Так и сказали, мол, придет однажды, не выдержит.

Зденка разинула рот, Дербник застонал от досады. Не зря повторял княжне, что надо поворачивать! Вот ведь упертая!

— Погоди, – помотала головой княжна, – нам нужна не только моя кровь? Объясни.

— Сгодится любая из тех, кто проклял, – встрял Горыня. – Что твоя, что старших чародеев. Твоя, пожалуй, понадежней будет.

Он усмехнулся. У Дербника зачесались руки. Проучить бы поганца!