Клятва и клёкот

1

Колючий снег бил в глаза. Княжна чихала, Дербник морщился и в очередной раз проклинал себя. Мог бы пожаловаться князю, разнести слух по терему – и тогда бы Марью заперли в покоях. Сидела бы себе, вышивала рушники, но нет – лихая сила потащила ее невесть куда и Дербника заодно.

Он понимал: если что случится с княжной, не сносить ему головы. Значит, придется защищать, причем не столько от разбойников, сколько от холода и мороза.

Недолго думая, Дербник развернул Березника к ближайшей слободе. Ветер бил в бока и подгонял. Конь недовольно фыркал. Да уж, славно выходило: не успели толком отъехать, как придется останавливаться и просить ночлега.

А может, это знак? Боги послали метелицу, чтобы предупредить: остановитесь, развернитесь к Гданецу и сидите за воротами терема. Дербник скривился. Если совсем честно, в столицу ехать тоже не хотелось. Что его там ждало? Смех Пугача? Злорадство Зденки?

Ряды крыш вырисовывались и росли на глазах. Березник, желавший вернуться в тепло, резко бежал мимо поля. Черная земля покрывалась саваном, колючим, хрустящим, холодным. Так укрывал мертвую невесту жених. На радость Велесу и Моране, к горю Лели и Ярила.

— Куда мы едем? – княжна завертела головой.

— Нужно переждать метель, – Дербник выдохнул.

Марья промолчала. Не понравилось. Ему тоже. Чем дальше, тем больше это путешествие походило на безумный сон. Глядишь – проснется утром в птичнике, на старой доброй соломе, умоется и услышит ругань Сытника. Ах, хотелось бы.

Березник гнал изо всех сил, пока не проехали через околицу. Кажется, эту слободу называли Ближним Гаем. В ней селились семьи обедневших кметей и купцов. Дербник хотел промчаться по дороге и остановить коня возле лучшей избы, но вовремя спохватился: там за ночлег возьмут дорого, а каменья и монеты им еще пригодятся.

Нет уж, лучше неприметная изба с покосившимся тыном. Дербник остановил Березника у крайней, увидел зажженную лучину возле окна. Может, добрый знак?

Передав поводья Марье, Дербник спрыгнул и застучал кулаком в ворота. Во дворе залаяла собака. Почти сразу послышались шаги.

— Кого там принесло в недобрую ночь? – раздался мужской голос.

— Добрых людей! – отозвался Дербник.

— Ой, людей ли? – недобро произнес мужик.

— Да чтоб меня Перун поразил на этом же месте! – в ответ вскричал он.

Хозяин смягчился: открыл ворота. Дербник перехватил поводья у удивленной Марьи и повел Березника. Мужик искоса взглянул на княжну и хмыкнул. Да, такой красоты не спрячешь даже под лохмотьями.

— Чего это вас понесло на большак? – спросил мужик.

— Ехали на праздник, – отмахнулся Дербник, – да опоздали.

Мужик вроде бы поверил и, отряхнув кожух, прошел в сени. Конюшни во дворе не было, как и хлева. Видно, совсем бедствовали. Дербник помог Марье спуститься, а сам привязал Березника возле крыши. Все-таки у избы ветер дул слабее.

— Меня Добрятой кличут, – заговорил мужик. – А жену – Огненкой.

— Горетрав, – соврал Дербник. – А сестра – Яромила.

Дербник ожидал, что Добрята спросит про род, но тот смолчал. Решил, наверное, что не брат и сестра, а влюбленные беглецы. Эх, самому хотелось бы верить в это! Но где он, а где Марья. Каждую лучину приходилось напоминать себе: не тешься, не морочь голову. Ты щит, не больше, не меньше.

Жил Добрята и впрямь плохо: в избе Дербник насчитал всего три скатерти. А девок-то на выданье было две. Зато печь горела ярко. Видать, поспели к ужину.

— Садитесь, – Огненка указала на лавку. Засаленную, с трещинами и покосившейся ножкой.

Дербник тут же сел, не желая обижать хозяев. Марья плавно опустилась рядом и дернула его за рукав.

— Надо помочь, – прошептала едва слышно.

— Потом, – ответил Дербник.

Он и без того собирался отблагодарить хозяев. Одного потертого янтаря им хватит, чтобы прожить пару седмиц. А может, и лавку починят. Или купят ткани, белой-белой – девкам на рубахи. Но не больше. Если каждого бедняка озолотить, то они сами останутся голые да босые.

Огненка их и впрямь не обидела: подала два горшка с вареной репой и парой хлебцов, усохших, но годных.

— Спасибо за доброту, – улыбнулся Дербник и начал жадно есть. В дороге-то совсем не до живота, да и с праздником этим проклятым все перевернулось. А тут – вот, вспомнил, что не ел целый вечер. Мучительный и удивительно длинный вечер.

— Благодарствую, – мягко сказала Марья и пододвинула к себе горшок.

Дербник запоздало вспомнил, что когда-то в шутку учил ее есть, как слуги. Ох, и получил он тогда от Сытника! Но ничего – теперь пригодится. Княжна и впрямь окунула хлебец в воду и откусила. Дербник усмехнулся, Огненка и Добрята на них даже не взглянули.

Только он один видел, как Марья жевала и посматривала то на него, то на хозяев, а затем повторяла за ними. И так ладно, что хотелось воскликнуть, мол, какая же ты, княжна, светлоголовая да хитрая!

— Бывали в городе раньше? – Добрята прожевал кусок репы и посмотрел на Дербника.

— Заезжали на ярмарку, – тот пожал плечами. – Но редко, раз-два на весну. Сестра-то Лельникваш любит.

— Немудрено, – Огненка улыбнулась. Видать, вспомнила, как сама хороводила и бегала с огненной косой, сверкала угольными очами и хохотала вместе с другими девками. – Сестра у тебя загляденье.

Марья покраснела, Добрята хохотнул, а Дербник горделиво поднял голову. Как будто в этот миг они с княжной и впрямь были ближе обычного. Не чета она ни Огненке, в которой угадывалась прежняя красота, ни ее дочкам, румяным и с задоринкой в глазах.

— Абы кому не отдавай, – погрозил Добрята. – Да и ты, Яромила, абы с кем не водись. За кмета или витязя иди, во!

Ах, если бы он знал, кто перед ним! Дербник кивал, а сам думал: простому человеку Мокошьмать не подарила бы такого золота. Не было бы у Марьи нежной кожи, густых волос и певучей речи. Да и то уже не Марья, а так, чернавка, уголек, а не сверкающая монета, которую благословил сам Хорс.

С сытым животом беседа потекла живее. Добрята развеселился, начал сказывать про охоту – как ходил с мужиками в лес и заметил кабаньи следы, да только самого кабана не поймал. Зато им повезло выловить зайца и поделить его шкуру!

Краем глаза Дербник поглядывал на Марью. Та изредка вставляла слово-два и натянуто улыбалась. Эх, княжна-княжна! Ни выдохнуть, ни вдохнуть свободно – ртом болтай, а сам смотри в оба за ней да за припасами, а то ведь захочет оставить половину Добряте.