Клятва и клёкот

1

Когда терем затих и все побежали за детинец, Марья заметалась по светлице. Времени мало – дел много. Надо ноги и руки грязью перемазать, волосы спрятать под потрепанную ткань, натянуть простецкую рубаху, башмаки. Не зря ведь целую седмицу собиралась, выходила тайком в посад, глядела, как люди живут, как говорят, что думают.

А в голове стучало: выдаст! Выдаст себя какой-нибудь мелочью: нежной кожей, пышной косой, говором, словом, монетой красной, не испорченной ничем. Даже волосы думала отрезать, а потом спохватилась: так привлечет еще больше внимания.

Эх, да что толку гадать? Марья оглядела котомку, убедилась, что все сложено верно, как советовал Дербник. Монеты она взяла самые потертые, вшила внутрь вместе с каменьями, остальное поверх: ячмень, мука, заячья шкура, поделенная на четыре части, и всякие безделушки, которые можно выменять у простых людей. Смешно сказать: их тоже пришлось добывать у купцов на ярмарке, потому как княжеские украшения уж больно хороши – непременно примелькаются.

И про дорогу тоже приходилось узнавать, посылать служек, чтобы расспросили купцов и витязей, которые недавно вернулись в Гданец. К Черногорью-то так просто не подступишь: со стороны Ржевицы теперь стояли Огнебужские, а с другой – непроглядный лес, тянувшийся аж до Хортыни. Дальше-то купцы не заезжали – боялись, мол, дикий там народ, темный, жестокий.

Марья решила выбрать второй путь – всяко лучше, чем красться мимо врагов. Да и с Дербником не так страшно. Он и защитит, и подмогу позовет, если что, и вперед пролетит, и ввысь.

На постели лежала серая рубаха, с виду грубая, изнутри – утепленная. Марья вздохнула: ах, до чего же не хотелось прощаться с родной одеждой, мягкой, узорчатой, да и украшения казались частью ее самой, княжны, наследницы! Но нет, не будет княжества, если все продолжат сидеть сложа руки.

Марья набралась мужества и сдернула верхнюю рубаху, украшенную золотом и багрянцем. Долой! Прочь! Обернется простой девкой, как оборачиваются соколами и совами перевертыши! Забудет мудреные речи, мягкость постели, звон монист и височных колец, сияние очелий и медовые улыбки. Никто не будет распинаться перед ней, разливаться соловьем, выпрашивая милости.

Марья надела рубаху, затем кожух, грубый, неприятный, да теплый. Покрутилась, призадумалась. Ой, подвязать бы поясом, но не стоило.

Верхнюю рубаху пришлось сложить и спрятать в сундук вместе с украшениями. Только ленточку Марья оставила, а саму косу запрятала – уж больно опрятной она выглядела. Дербник говорил, что лучше смазать гусиным жиром или сажей, да жалко стало. Краса все же!

Теперь дело было за малым. Марья схватила котомку и выскользнула из светлицы. Вдали чернел ход для слуг, опустевший и мрачный. Никто не встретился по дороге, только стражники в сенях взглянули, но ничего не сказали – видимо, не признали.

Марья прокралась к конюшне и принялась ждать. Ох и холодно было в одной рубахе! Неужели сенные девки не мерзнут? Хотя когда им – бегают, себя не помня, да и на кухню всегда зайти можно, отогреться. Лишь бы Дербник не задержался!

Время плелось уставшей лошадью, ноги начали мерзнуть. Что, если Марью схватит хворь? Будет глупо заболеть и застрять под Гданецом. Она шикнула, отгоняя плохие мысли. Нельзя думать о таком, а то ведь возьмет и сбудется! Тьфу на него.

Прошло пол-лучины, а может, меньше, когда из-за поворота показался Дербник, бледный и испуганный. Марья ахнула: никак на празднике случилось что?

— Здравствуй, княжна – сказал глухим голосом и поклонился. – Не передумала?

— Поехали, – отрезала Марья. – И больше мне не кланяйся.

Дербник пожал плечами и прошел в конюшню, чтобы взять под уздцы Березника – гнедого коня, недавно купленного в пригороде. У князя-то водились породистые, статные, не лошади – настоящие красавцы.

Пропустили их без труда: стражники, уставшие от праздничного шума, толком не взглянули на Марью, лишь Дербника осмотрели, да и то – с жалостью.

— Слыхали, что Пугач устроил, да, – кивнул первый. – Я бы тоже после такого не смог остаться. Даром что запрет!

— Скатертью дорога! – добавил второй.

Когда ворота захлопнулись, Дербник усадил Марью на коня. Сам устроился позади и сжал поводья. Стало теплее. Грива мелькала чуть ли не перед самым носом. Сбоку на миг показалась площадь. Что же там случилось? Жаль, сразу не спросишь – видно, что еще не отболело.

Детинец проскочили быстро, разминувшись с толпой ряженых. Дербник поморщился и скрипнул зубами. Ох, не раз он говорил Марье, что это пляска на жертвах. Но что поделать: народу нравилось, да и отвлекать люд надо было, иначе будут судачить об одной войне.

В посаде было посвободнее: улицы пошире, а вместо теремов – избы. Дербник ударил лошадь в бока, и та побежала резвее. В ушах засвистел ветер. Марья смотрела то в одну сторону, то в другую, замечая покосившиеся крыши, хмельных мужиков. Долетал до нее и хохот девок. Свободнее жилось в посаде, но и беднее. Недаром говорили, что петухи за детинцем кричали реже.

— Держись, княжна! – вскрикнул Дербник.

Они понеслись по Гданецу, минуя главные ворота. И правильно – их было видно с заборола, где постоянно находились стражники. Другое дело – дальние, туда витязи отца захаживали редко. Знатный человек через них не поедет – только темный люд, желавший навестить родню или прогулять последнее. Даже вид у тех ворот был мрачный – обветшалые, кривые доски, небольшие разломы, ухмыляющийся конек вверху – топорный, как будто вырезал его редкостный неумеха.

Вот тут стало страшно и дико. Марья прижалась спиной к Дербнику. До чего же Гданец был непохож сам на себя! Зато пропустили, не взглянув толком – стражники молча приняли янтарный камушек из рук Дербника и кивнули.

Теперь пути назад не было. Конь заплясал по большаку с радостным ржанием и понес их вдаль. Кажется, он чувствовал себя свободнее. По обе стороны стелилось омертвевшее поле. Ни колоска – все давно срезали, запрятали в зерновые ямы. Еще седмица – и земля начнет покрываться изморозью по утрам.

Большак раскидывался все шире. Гданец за спиной мельчал, таял, становясь тенью. За полем показались слободы. Дербник остановил коня.

— Можно еще передумать, княжна, – заговорил он. – Уедем дальше – будет поздно.

Непроглядный лес, Хортынь, где Марья никогда не бывала, Черногорье. И котомка, в которую вшито слишком многое. Кроме каменьев, еще и кусок бересты со свежими чернилами. Марья сама записала все, что знала о проклятии чародеев.