Клятва и клёкот

3

Дивосил не выдержал. Несмотря на предупреждения Любомилы, попытался предупредить детей, да только те оказались готовы: они знали, что их ждет страшный обряд – и ничуть не боялись! Напротив: некоторые желали пройти его поскорее, веря, что справятся и получат птичьи тела. Ужас!

Какой же должна быть жизнь, чтобы человек принимал подобный обряд за что-то хорошее?!

Оттого он прибежал сам не свой к Любомиле и охрипшим голосом попросил сделать остуду. Укрыть сердце холодом и метелью, выморозить всю боль.

— Хорошо, что решился, – Любомила погладила его по волосам, выудила из пшеничных прядей травинку и отбросила ее. – Хорошо!

Ведунья месила травы, заливала их водой из трех мисок. Все собирала у перекрестка после дождя, заклинала по-всякому и хранила в тенях. Дивосил не знал, зачем, но догадывался: ворожба какая-то. Теперь понял: чтобы помочь забыть, смазать людскую память, сковать заледенелой водой.

..Было холодно, аж пробирало. Дивосил кашлял, надеясь, что колючие снежинки выйдут сами, но нет – они забрались глубоко-глубоко, улеглись покрывалом и больше не причиняли боли.

В День птиц стало еще холоднее. Любомила сказала надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Потому и радости не было, хотя служки хватали за руки, подводили к купцам, совали певучие свирели, переливчатые каменья, ткани и травы. Вот из-за последних и пришлось задержаться.

Дивосил оценивающе осматривал кукушкины слезки – никогда не видел таких толстых стебельков и крупных листьев. Взять ли немного?

Купец подкрутил ус и широко улыбнулся. Ай, была не была. Дивосил достал из кармана крохотный солнечный камушек – янтарь, которым щедро делились с ним в княжеском тереме.

— Может, еще что посмотришь, а? – В глазах купца заплясали огоньки. Видимо, понял, что поймал слугу князя. – У меня и обереги есть, и сухоцветы разные!

Дивосил помотал головой и сжал в руках кукушкины слезы. За янтарь мужик дал целую охапку. Вот и хорошо: будет где развернуться. Можно и снадобий наварить, и растолочь, чтобы потом втирать в раны.

Пахнуло медом, да так смачно, что пришлось обернуться. Девки махали кружками со сбитнем и игриво подмигивали прохожим. Небось, до сбитня брага была. Дивосил скривился, чувствуя: вот-вот начнется что-то нехорошее. Хоть бы все уцелели!

Слева мелькнуло лицо Зденки. Сразу послышалась ее ругань. И чужая, парня под стать птице, только взлохмаченного. То ли чутье подводило Дивосила, то ли и впрямь казалось, что он был не в себе.

А потом разгорелся костер. Стало жарко и безумно. У помоста появился Пугач вместе с Любомилой. Оба смотрели на пляшущие огоньки и иногда – на парня, что в ярости обещал убить Пугача. О, седмицу назад Дивосил и сам был готов сделать это.

К счастью, потом как отрезало. Иначе бы сошел с ума.

Парень убежал, оставив ослабевшую Зденку. Не прошло и лучины, как она сама бросилась в костер. Какое безумие! Пугач вздрогнул, Дивосила тоже пробрало – чуть не упал на землю, но вовремя схватился за столб.

До чего же страшное было зрелище! Кострище сжирало чужие души, народ радовался и пировал, Пугач и Любомила стояли ни живые, ни мертвые. Да и сам Дивосил словно замер, ожидая, пока огонь исчезнет. Хоть бы выпустил, хоть бы пощадил!

Что-то рвалось в ребрах. Скреблось о лед, кричало, кипело, злилось на себя, на Дербника, на Пугача – но все это доносилось изнутри лишь отголосками. Крепко Любомила заперла, славно заговорила. Боль не вырвется, не сдавит кости. Виться ей под снегами и виться, пока саму себя не удавит.

А снаружи завертелось, закрутилось. Полыхнуло кострище, зашептала заговор Любомила и кинула травы в огонь, заволновался народ. Дивосил не успел моргнуть, как наступила тишина. Стихло пламя, жар рассеялся по ветру. Только выжженный круг остался.

Дивосил подошел поближе и побледнел. Ай, говорил ведь, пытался донести до них, что ничем хорошим это не закончится! И вот, пожалуйста – лежат кости да перья, непонятно чьи – то ли перевертышей, то ли еще людей. В двух шагах от останков тряслась Зденка, прижимая к груди живых птенцов.

Захотелось подойти и успокоить, сказать: «Все будет хорошо», – но Дивосил чуял: полыхнет Сова от этих слов, вскочит и закричит. Зато Любомила не растерялась – зажгла охапку мяты, заговорила шепотом – и по воздуху разлился покой.

— Перетащим их ко мне, – твердо сказала ведунья. – Пусть в себя придут.

— Стража! – вскричал Пугач. Кажется, увиденное напугало его не меньше.

Витязи подскочили, подхватили под белы руки Зденку и детей. Слабые, уставшие, испуганные, они тащились мешками.

— А это мы сбережем, – усмехнулась Любомила, нагибаясь к костям.

— Нет, – охрипшим голосом произнес Дивосил. – Нет, Любомила, мы похороним их.

— Они могут сослужить службу! – шикнула ведунья.

— Нет, – еще тверже сказал Дивосил. – Мы. Похороним. Их.

Мороз внутри начал скрестись и закипать. Еще немного – и взорвется, обернувшись проклятьями и рыком. Дивосил не был ведуном, но знал, что всякое слово – птица, и чем больше гнева в него вложить, тем сильнее станет и тем быстрее подействует.

— Надо похоронить, – встрял Пугач. – Поворожишь на других.

— Ай, тьфу! – досадливо фыркнула Любомила. – Ваша воля крепче моей.

Все трое сошли с помоста и поплелись к терему. Толпа расступалась. Народ больше не праздновал – ежился, перешептывался, терзался догадками. Отчасти Дивосил был рад: пусть смотрят и запоминают, чтобы не пировать впредь, пока других жгут в огне.

Пугач шел ровно, тихо, но глянешь в лицо – ни жив, ни мертв. Любомила угрюмо молчала. Витязи, сопровождавшие их, тоже не проронили ни слова – только красноречиво переглядывались. Говорило это об одном: князь будет очень недоволен, а слухи о неудачном обряде наверняка дойдут до врагов.

И где чародеи, когда они так нужны? Княжеская ведунья не справляется сама. Отчего тогда ей не помогает хваленый Совет? Какая от них тогда польза?! В тереме шептались, что он живет лишь благодаря страху, крупицам чар да былой славе. Но должно быть хоть что-то, хоть какая-то поддержка! Не могут же они отсиживаться за высокими воротами всю жизнь.

Когда они минули врата детинца, Дивосил взглянул на терема чародеев. Расписное дерево, крики петухов, шум и гомон за каждым забором – все вопило том, что чародеи не чувствовали беды.

— Чего по сторонам глазеешь? – буркнула Любомила. – Неча в окна этих поганцев смотреть.

— Разве чары и ведовство – не одно и то же? – удивился Дивосил.

— Одно, – кивнула ведунья. – Но кто князю служит, а кто сам себе. Понимать надо!