Режим ожидания

Вкус абрикоса

Он бился лбом об стену. Вокруг был мрак, и выхода из этой черноты не виделось. Поэтому он раз за разом ударялся головой, чувствуя нарастающую боль в месте удара и звенящую пустоту – в голове. К горлу подкатывала тошнота. Хотелось выплюнуть этот день с его приторными словами, глупыми мыслями и своими никчёмными поступками. Харкнуть на пол и растоптать ногой. Он оказался не спасителем, а убийцей, мерзким предателем. И ему не было никаких оправданий.

Он упёр в стену руки с разбитыми костяшками – перед этим стучал кулаками по углам, но боль не заглушала мысли. Ужасное осознание собственной бессмысленности и ненужности. Он ненавидел себя. Презирал за малодушные решения, которые недавно принимал.

Он бегал по коридорам, подпрыгивал так, что боль неприятно отдавалась в подошвах и стреляла по позвоночнику. Но все эти страдания говорили лишь о том, что он жив, что он тут. А он должен был прямо сейчас умереть. Если нельзя никакой жертвой сдвинуть время и вернуть всё на час назад, то зачем остальное? Вернуть, чтобы заставить себя, идиота, сидеть в этом чёртовом зале, сидеть, потеть, скучать, исходить нытьём и тоской, но никуда не уходить! Чтобы не слажать, как это получилось сейчас, не оказаться последним человеком – ведь он променял доверие друга на миленькую прогулку с девушкой. Друг важнее любых сентиментальных бредней. А Лиза – друг, настоящий! Он же мог пойти гулять и после концерта!

Перед глазами ещё стояло несчастное лицо Моргуновой. Как она плакала. Сколько в ней было ярости. Как она сказала, что ненавидит его, что он трус и предатель и всё подстроил специально.

Время уходило. Вернуть ничего не получалось. Оставалось только умереть. Вовка прислушался. Внизу шумели. Ребята вернулись с концерта, обсуждают результаты, собираются на свечку.

Он прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Если он пойдёт по лестнице, его увидят. Наверняка заметили, что Лиза выступала одна, что номер тот же, что на капустнике, но без него. И все уже, конечно, знают, что он лоханулся. Знают… Будут тыкать пальцем. Будут ухмыляться. Задавать вопросы.

Какой же он трус! Боится пойти к ребятам.

Нет, нет, умереть. Немедленно! Сейчас же! И никого не видеть, не слышать голос матери: «Весь в отца! Ростом вымахал, а ума ни капли. Можешь только деньги просить. Тратить, ничего не отдавая. Неудачник! Из-за кого я образование не получила? Из-за твоего отца. А ты? Учиться не хочешь!»

Вовка открыл глаза и огляделся. Ему показалось, что он и вправду слышит её голос, что она стоит рядом. Но вокруг был только тёмный пустой коридор седьмого этажа. Вовка со всей силы ударил по стене лопатками, локтями и пяткой, припечатал затылок. Было адски больно, но стыд никуда не делся. Потому что это не выход. А выход – бежать вниз, проскочить четвёртый этаж, вылететь на улицу и к морю. Пускай всё разрешится там, где ему совсем недавно было так хорошо.

Ничего не видя перед собой, он ринулся к лестнице. Движение проветрило мозги. Ситуация безвыходная, но он, наконец, понял, кто во всём виноват. Света! Она побежала за Воробьём, но не стала останавливать их. Виноваты организаторы концерта – как можно было среди лета устраивать такую скучнейшую штуку. Виновата Василиса – почему она не осталась в зале? Без неё он бы не пошёл. И, конечно, Лиза – он же её предупреждал, что ничего не получится. Он говорил, бери другого. Так и вышло – не получилось. Лучше бы она взяла другого.

И вновь перед ним появилось заплаканное лицо Лизы. Как она набежала на него, толкнула, как крикнула, чтобы больше к ней не подходил.

От бессилия Вовка шарахнул кулаком по перилам так, что они зазвенели.

– О! Ты смотри! Уже и дома ломаешь! А нам ведь ещё здесь жить.

По лестнице поднимался Тарас. Ел абрикосы. Они высокой горкой лежали у него на ладони. Светящиеся изнутри жёлто-оранжевые плоды.

Вовка настолько забыл про Тараса, что на мгновение ему даже обрадовался.

– А чего на лбу? – Тарас жевал, чуть давясь сочной мякотью. – Рога растут?

Вовка молчал. У Тараса из уголка губ потёк сок. Он отклонился, чтобы сок не капнул на футболку.

– Кстати, ты телефон Антона не видел? – спросил Тарас, утирая испачканный подбородок.

– Я самого Антона не видел, – хрипло отозвался Вовка. Звук собственного голоса вернул ему решимости.

Что же он стоит? Ему надо торопиться. Он и так прожил лишние две минуты. Попытался пройти мимо Тараса, но тот схватил его за локоть.

– Стоять. Куда намылился? У нас сейчас свечка.

– Ой, да не пойду я на свечку! Я уже никуда не пойду!

Вовка дёрнулся. Тарас держал крепко. Но дальше он сделал нечто странное: склонился, собираясь надкусить верхний абрикос. Замер, переведя на Вовку взгляд.

– А ты чего такой? – спросил, не разгибаясь.

– Ничего! Пустите!

Вовка потянул, но не сильно. Ему не хотелось вырываться.

– А поподробней? – Тарас бросил затею с абрикосами и выпрямился.

– Я лох, и места мне на земле нет, – печально произнёс Вовка.

– Интересная версия. Ты это после смены маме скажешь. Она порадуется. – Тарас ухмыльнулся.

Как же Вовка ненавидел эту его ухмылку, такую уверенную, такую ироничную.

– Не будет «после смены»! – заорал Вовка. – Как вы не понимаете! Всё!

Тарас вдруг отпустил Вовку и перебрал абрикосы в горсти. Взял один.

– Хочешь? – спокойно спросил он.

Вовка остолбенел. Он тут с жизнью прощается, а Тарас, педагог, который должен всё понимать, ест фрукты.

– Не хочу я абрикосы, – выдавил из себя Вовка. – Я жить не хочу!

Он должен был бежать дальше, он должен был разбить голову об асфальт. Но почему-то стоял.

– Пойдём, – позвал за собой Тарас и двинулся на половину мальчиков.

И Вовка пошёл. Ноги сами повернули за Тарасом, он и не понял как. Успел удивиться, что не так далеко убежал. Думал, что уже спустился хотя бы до второго этажа, а это был всего лишь их четвёртый.

Тарас завёл его в свою комнату, сгрузил фрукты на стол, вытер руку о футболку.

– Ты где был? – спросил он, оглядывая стол, как будто ожидал на нём увидеть ещё что-то из еды.

– На седьмом этаже, – буркнул Вовка.

Скомканное одеяло, подушка на полу, горка свитеров около распахнутого шкафа. На столе следы от кружек, шелуха семечек и растрёпанный пакет сухой рыбы.

– Нет, во время концерта? Моргунова из-за тебя одна выступала? – Тарас освободил для абрикосов пространство, делая их главными на столе.

– Я был на море. С Васей.

Тарас покивал, дотянулся до плода, но не стал его брать, а всего лишь снял соринку.